Цезаризм без Цезаря

26.05.2021

Шаткое равновесие

Как заклинание прозвучали слова Владислава Суркова о «долгом государстве Путина» [1]. Искусно и витиевато сокрыл он за болтовней заветную мысль: вождь уйдет, но дело его останется. Останутся и деятели, готовые продолжить его. Останется и «глубинный народ», безмолвно застывший у голубого экрана. Не шелохнется сонное царство, заклятое змееустом Сурковым. Всё и все останутся на своих местах. И это прекрасно.

«Не буди меня, мати, во гробе…»

Бодрствующий разум понимает, что его пытаются зачаровать, одурманить болтовней о величии, о единстве народа и власти. Осознает, что шаткое равновесие внутри государства между вельможами («элитами») и простыми людьми держится во многом за счет личности и образа Владимира Владимировича. За счет Второйй Чеченской кампании, Мюнхенской речи, победы в Осетии, возвращения Крыма, успехов в Сирии. Все это стало возможным, только благодаря его решительности – по крайней мере, таков сложившийся образ верховного главнокомандующего. Именно этот «образ» сейчас и является обручем, стягивающим воедино расшатанное русское общество, следовательно – точкой опоры существующей власти.

И не так уж важно, насколько этот «образ» соответствует стоящей за ним личности – в действительности, порожденной Сурковым, разницы просто нет.

Внешняя политика в этом ключе выглядит как продолжение внутренней и также завязана на личности и образе Путина. Сильный вождь, бросающий вызов мировому порядку и отстаивающий интересы русской «суверенной демократии» выглядит как вдохновляющий образец для всех государств, скрыто или явно ненавидящих Global State. Россия под его руководством видится точкой сборки для создания мировой Контргегемонии. Оскалившийся враг давится собственной слюной под пристальным, хладнокровным и вежливым взглядом Верховного. Орел расправляет крылья.

Внешняя и внутренняя политика, таким образом, связываются в единый узелок, имя которому – Путин. Внутренняя «стабильность» во многом держится за счет внешних успехов. Внешние успехи, в том числе международная поддержка противников Global State, становятся возможны за счет внутренней «лояльности» вельмож и народа. Сама же «лояльность», по большей части, обусловлена личностью и образом Владимира Владимировича. Его волей к жизни и к власти. Исчезни он – все достижения могут обратиться в прах.

Уж лучше бы он был вечен?..

Описанное положение вещей не является одной лишь метафорой. Данное состояние общества и власти, понятое с точки зрения методологии А. Грамши, имеет собственное имя – цезаризм. Осмыслено оно может быть лишь через другое понятие – гегемонию. Признавая за другими авторами (такими, как А. Г. Дугин [1]) более подробное рассмотрение этих понятий, коротко определим их сущность. Гегемония – это идеология Global State, «открытое общество» Сороса. Цезаризм – стремление властвовать в условиях гегемонии, сохраняя относительную самостоятельность. Мировое правительство требует сложить оружие и присягнуть на верность ему. Цезаризм соглашается дать присягу, оставляя при себе щит и меч.

За редчайшим исключением, такой способ политического существования означает авторитарную власть. Напряжение, необходимое для противоборства с гегемонией, столь сильно, что требует присутствия волевой личности, способной его сносить. Способной действовать напрямую, в обход громоздких и неповоротливых «государственных институтов». Личность, однако, не способна подменить собой целое государство, вельмож и народ. Не способна в одиночку даже просто осмыслить всю полноту задач, стоящих перед страной – не говоря уже «решить их».

Неизбежно возникает деление задач на «насущные» и «второстепенные». Насущной задачей для человека, стоящего у власти, является ее сохранение. Отсюда у цезаристских правителей возникает живое участие в вопросах обороноспособности государства, «лояльности элит» и «безмолвствования народа». Более тонкие вопросы, связанные, например, с культурой и экономикой, решаются в свободное от борьбы за существование время.

Цезаризм, озабоченный сохранением власти, становится не способен чувствовать лукавые стратегии мировой гегемонии. Желая лишь только некоторой политической самости, не имея сущностных разногласий с гегемонией и принимая ее мировоззренческие установки, он заранее обрекает себя на поражение. Такая стратегия, по Грамши, носит название «трансформизмо». Гегемония, не имея возможности немедленно расправиться со своенравным цезарем, становится изящна и коварна. Через СМИ и культуру проникает она в мечты, страхи и сны его вельмож и подданных, сводя их с ума.

Особенно падкими на этот сладкий яд оказываются «элиты» – политические, интеллектуальные, самое ближайшее окружение властителя. И стоит ему немного потерять хватку – как они в великодушном порыве принесут голову вчерашнего повелителя на алтарь «неведомого бога», имя которому – гегемон.

Угрозу также представляет так называемый «средний класс», священная корова гражданского общества – в нынешних условиях именно он является в обществе носителем ценностей гегемонии, поскольку сама гегемония делает на него ставку. Как в своем ядре, так и за своими пределами, во владении «цезарей».

Единственным выходом, способным сохранить существование цезаря (а с ним и всего общества) является переход от стратегии «трансформизмо» к стратегии Контргегемонии, т. е. создание инаковой и целостной картины мира, учитывающей все стороны жизни общества: культуру, политику, экономику, философию, религию и т. д. При этом, такая «картина мира» должна естественным образом произрастать из глубин самого общества, бросившего вызов гегемонии. Иначе она будет отвергнута им, словно пересаженное сердце.

Следовательно, Контргегемония возможна только с опорой на традицию.

Однако, действительность говорит сама за себя: нынешняя власть не решается проявить волю к Контргегемонии (значит – обратиться к русскому народу, его культуре, политической традиции), но остановилась на рубежах цезаризма. Цезаризм же по природе своей авторитарен и зависит от возглавляющего его вождя. Утрата вождя, как правило, приводит к крушению цезаризма и поглощению его гегемонией. Поглощение же происходит с опорой на силы, попавшие под влияние гегемонии: зачастую, это ближайшее окружение вождя, «элиты» – и «средний класс». Итогом поглощения станет утрата народом самобытности и распад государства.

Возможно и иное – здоровые государственные силы с опорой на пробудившийся народ, занимая пустующее политическое пространство, приходят к власти и устанавливают порядок, отвечающий истинным запросам общества. При этом чужеродные силы, пособники гегемонии, от власти отстраняются и лишаются возможности влиять на культуру и политику.

Но есть и третий, лежащий за пределами бодрствующего разума, путь…

Сурков и «сурковщина»: не-имянность и пустота

Самое время вернуться к герою нашей работы – Владиславу Суркову. С точки зрения какого сословия (иначе – «социальной группы») он ведет речь? Очевидно, от лица вельмож. Причем той их части, что жаждет как наращивания власти, так и сохранения нынешних условий существования.

С их точки зрения, текущее положение дел во власти выглядит гораздо сложнее. Цезарь полезен им как возможность сохранить сытные места при внешнем давлении на государство – но является помехой к расширению власти. «Средний класс» полезен как игла под сердцем у ограбляемого народа, но опасен как бессознательный проводник гегемонии – сам же народ слишком усиливает вес цезаря, но тем самым придает всему цезаризму устойчивость под внешним натиском. Одна часть отверженных отлично подходит в качестве противовеса другой, слишком уж громогласно присягнувшей на верность гегемонии – но опасна как носитель возможности преображения цезаризма и связанной с ней «зачистки». Православное духовенство враждебно как носитель Контргегемонистской идеи, но может быть использована его «теплохладная» часть, готовая преподнести народу усыпляющую идею смирения как единственное содержание христианства.

Выходит, что для описываемой части вельмож в условиях внешней гегемонии выгодно такое всестороннее противостояние внутри общества. По-сути, именно она и является носителем стратегии «трансформизмо».

Если предположить, что рассматриваемая «часть» желает расширения своей власти до всех возможных и невозможных переделов, ей нужно разгромить трех противников: народ, духовенство и цезаря – при этом сохранив их существование в «обескровленном» виде. Сохранить – равносильно удержать власть как от внешнего давления гегемонии (говоря о цезаре), так и от внутреннего сопротивления (говоря о народе и духовенстве).

И это уже задача, достойная талантов Суркова.

В основе всякой личности и поступков ее лежит философия. Можно безошибочно утверждать, что в основе личности Сурков лежит философия Постмодерна в ее постлиберальном издании. Ключевой идеей этой философии будет являться идея пустого центра. Это означает, что ни одна вертикальная, жесткая, волевая установка не должна лежать в основе общества и человека – ее сменяет установка горизонтальная, вялая (rhizome по Ж. Делезу и Ф. Гваттари [3]).

Искомое состояние пустого центра достигается здесь за счет уничтожения всех устойчивых образований – от народа до личности, а в пределе – самого человека. За счет постоянной смены точек тяжести, за счет непрерывного превращения существенного в ничтожное, и наоборот. Любопытно, что понятие trasformismo в переводе и будет означать превращение. Это может служить косвенным доказательством как того, что цезаризм, использующий эту стратегию, несет в себе семена Постмодерна; а также и пост-модернисткой сущности самой современной гегемонии.

Мощным приемом Постмодерна, также связанным с превращением, является безымянность (сохранение сущности в тайне, или сохранение тайны об отсутствии сущности) и лже-имянность, подмена имени (сохранение имени при подмене сущности – или сохранение сущности при подмене имени). С точки зрения имени, сам Постмодерн может быть рассмотрен в этом ключе: «постмодерн» означает, что названное «не есть модерн» и «следует после модерна» – но вопрос «что он есть?» остается без ответа.

Рассматриваемое издание Постмодерна таким образом является «черным зеркалом» Традиции. Если для Традиции «потребен сгусток воль», то Постмодерн призывает «растекаться по древу умом». Если для первой ценна подлинность и определенность существования (при возможности преодоления границ через преображение), для второго – бесконечное самоцелевое изменение (при установлении жесточайших границ, связанных с невозможностью завершить превращение). Если в первом случае «свято место пусто не бывает», то во втором оно просто обязано быть и погано, и пусто. Если источником возникновения Традиции является Слово – λόγος, а целью – наречение имен, то Постмодерн произрастает от Цифры – а целью своей имеет искажение имени.

В этом свете и следует взглянуть на личность и образ Суркова. Сами его имя и фамилия ставятся под сомнение – широко распространено представление, что его настоящее имя Асланбек Андарбекович Дудаев. Имена, как мы помним, занимают ключевое значение в Постмодерне. И хотя в сети существуют даже снимки его свидетельства о рождении, где речь идет именно о Владиславе Юрьевиче Суркове, логика данной философии наводит на мысли о подлоге. Государственная деятельность его также показательна: Сурков является создателем идеи «суверенной демократии» – цезаристской и постмодернистской по своей сути. И хотя само название не прижилось (на что тоже следует обратить внимание), но русская политическая действительность явно согласуется с этой идеей.

Заслуживает внимание и его тяга к творчеству. Будучи сам человеком талантливым, создавшим произведения в различных областях искусства – от симфонической музыки до стихов к песням рок-группы «Агата Кристи», он имеет поддержку и влияние в творческих кругах. Более того, Сурков имеет незавершенное образование на факультете режиссуры массовых театральных представлений. Весьма показательна и сама специальность, и отсутствие завершенности – в Постмодерне крайне важное значение играет как раз воображение и творчество, с их стремлением к безграничности. Особенно режиссура, поскольку ее сущность сводится к толкованию и превращению уже существующего искусства.

В истории искусство часто противостояло политике – но это противостояние следует понимать диалектически, как вражду двух сторон единого целого. Искусство и политика едины в своей природе. Режиссер массовых зрелищ по своему значению родня политику, увлекающему за собой массы. Уместно вспомнить родившуюся в народе остроту, касательно исторической встречи Наполеона и французского актера Тальма в январе 1806 г. на спектакле в «Comédie-Française»: «Два великих актера приветствуют друг друга».

Сурков, безусловно, талантливая и яркая личность, обладающая обширными знаниями, волей к власти и творчеству. Он – интеллектуал, причем совсем не советской закваски, но новой, постсоветской, постмодернистской. В учении Грамши особое место отводится как раз явлению интеллектуала – именно он, по Грамши, обладает возможностью сделать выбор в пользу той или иной идеи, присягнуть гегемонии или революции. Грамши называет это «исторический пакт». Сурков попытался нащупать третий путь и сделать выбор в пользу цезаризма – но это неизбежно означает присягнуть гегемонии. Ибо цезаризм вынужден использовать стратегию трансформизмо и включать в себя зерна существующей гегемонии, которая в сущности и есть Постмодерн. Понимание или непонимание этой истины самим Владиславом Юрьевичем никакого значения не имеет.

Никакого значения в условиях (не)названной философии не имеет и сама личность Суркова. Сурков-образ гораздо более значим для нынешнего цезаризма, чем Сурков-личность. Более того, в Постмодерне личность вообще обладает меньшим значением в сравнении с образом: она слишком вертикальна, слишком определена и весома. Она подлежит опустошению и превращению. Имя ее будет снято, словно скальп, и присвоено послушному, услужливому и гибкому образу.

Говоря проще, если сам Сурков допускает существование «путинизма» без Путина, то мы должны допустить существование «сурковщины» без Суркова. Такова логика философии, «Которую-Нельзя-Называть».

Сущность и кажимость

Напомним вопрос, от которого мы отклонились: рвущимся к безграничной власти «элитам» нужно свести на нет народ, духовенство и цезаря – при этом сохранив их существование в «обескровленном» виде.

Решить эту задачу под силу только «сурковщине» – и только в условиях Постмодерна. Требуется всего-навсего подменить сущность этих упрямых явлений на пустоту, сохранив при этом некую кажимость. Лучше всего с этим справляется производное от воображения и творчества – искусство. Заметим, что само «искусство» происходит от слова «искус» (равнозначными ему будут «искушение, соблазн»), что вряд ли является игрою случая. Искушение и кажимость, в свою очередь, есть явные признаки одного библейского существа, имя которого строится на отрицании имени Сына Божьего – что как раз в духе рассматриваемой философии. Таким образом, искусство – не всякое, но прельщенное могущественными возможностями беспредельного превращения, становится проводником Постмодерна и его орудием.

Искусство, понятое в таком ключе, удивительным образом смыкается с технологией. Каким образом это можно объяснить?  Через противоположность Традиции и Постмодерна. Если в Традиции ключевое внимание уделяется человеческому и божественному, то Постмодерн обращается к не-человеческому и не-божественному. Крайней их противоположностью станут машина и цифра. Человеку противополагается химера и киборг, Христу – Антихрист, существу – кажимость. Пользуясь понятиями Хайдеггера, скажем: Dasein’у противостоит Das Man.

Именно этим объясняется большая любовь современного мира к жанру фантастики, настырные повторения образов киборгов, химер, людей с отклонениями в поле и психике и многое другое, ставшее общем местом в произведениях искусства. Именно в фантастике и технологии прописаны направление и цель современного мира. А значит – и способы достижения этой цели.

Подойдем к решению задачи творчески. Начнем с народа. Что является основой его самости? Язык, место обитания, нравственность и воля. Уничтожим их. Заменим родной язык условным эсперанто или латиницей, а лучше – числами, лишим их имен. Переселим из сел и деревень в адище городов, бросим их в этот плавильный котел. Извратим их нравственность, позволим немножко грешить, чтя заветы Великого Инквизитора. Упраздним их волю, удалив соответствующие участки мозга, вживив чип или начертав число зверя на челе.

Впрочем, с такими идеями мы опоздали на целое столетие: «Мы» Евгения Замятина в полной мере отражает их. Кинематограф также изобилует подобными картинами, взять хотя бы известную «Матрицу». И пусть никто не думает, что эти мрачные картины будущего остаются в пределах искусства: в действительности уже сделаны огромные и уверенные шаги на пути превращения народа в массу. Самым показательным примером будет «система социального кредита», проходящая испытания в Китае – от количества неких условных баллов, которые можно заработать послушным поведением и потерять за провинности, зависит твое положение в обществе. А скоро и само присутствие в обществе – «двоечники» будут исключены из него, а «отличники» получат льготы и поощрения. Весьма вероятно – исключены окончательно… Будущее уже наступило.

Превращение народа в массу безвольных холопов – вопрос решаемый и, в скором будущем, решенный. Это вопрос технологии и воли «элит», не более. Никаких «объективных» преград этому нет – возможны только преграды нравственные, но об их уничтожении позаботятся.

Таким же образом обстоит дело и с духовенством. Его здоровая часть уже ошельмована (как наиболее опасная не-Христу), слабая – заражена гегемонией. А главное, создано его «черное зеркало» – СМИ. Именно они стали проводниками идеологии Постмодерна, очень скоро став и ее сущностью. В условиях не-философии СМИ отрываются от тягостных сил политики, капитала, культуры – вообще любых, и из простого орудия превращаются в самостоятельную силу, в вещь-в-себе, «четвертую власть». Вещая без всякой возможности подлинного диалога, они внедряют образы гегемонии. И очень скоро эти образы становятся догмами, люди на голубых экранах – пророками, а их слова – истиной. Могущество СМИ запредельно. То, что не попало в границы экрана – не существует. Общество попадает в сладострастную зависимость от этого «нового духовенства» и становится, по Ги Дебору, «обществом спектакля».

Пример устранения духовенства путем подмены имеет место в истории и искусстве. То же самое действенно и для народа. Цезарю уготован тот же кинжал.

Цезарь и его двойник

Идея подмены верховного властителя не нова и имеет исторические примеры. Вспомним, русский народ полагал, что царь Петр I был подменен – то ли во младенчестве, то ли в ходе путешествия в Европу: «царь в немцах в бочку закладен и в море пущен». Крутой поворот в политике Петра I после возвращения домой наталкивал народ на крамольную для власти мысль: на престол взошел не царь, но Антихрист. К слову, там чувствовался его почерк.

Но не обязательно плыть за тридевять морей и погружаться в пучину истории, современность также богата примерами. Речь о двойниках Владимира Путина – существующих или выдуманных. Согласно данной конспирологической теории, Путин был подменен либо в 2003-м году, находясь на лечении в Германии, либо скончался от тяжелой болезни около 2008-го года. В довесок говорится о по меньшей мере шести двойниках Путина (настоящего или подложного). Теория, несмотря на кажущуюся вычурность, подкреплена исторически, а противники и сторонники приводят любопытные доводы.

Важна, как и полагается в Постмодерне, не истина, но возможность. Идея двойника отлично ложится на почву Постмодерна, нужно лишь сделать поправку на личность: ее следует устранить и заменить образом. Цезарь-личность все равно представляет опасность для вельмож, поскольку имеет личную волю и может направить ее против них – на это способен даже двойник. Цезарь-образ, оказавшись в заложниках у вельмож, безопасен и в высшей мере полезен.

Аристотель, рассматривая в «Политике» типы власти, противопоставляет монарха и тирана как носителей положительного и отрицательного измерения единоличной власти. Помыслить «черное зеркало» монарха в условиях не-философии возможно, только обратив взор за пределы человечности как таковой. Противоположностью монарха-человека станет монарх-не-человек, то есть монарх-голограммапризрак. Для не-философии голограмма станет истинным венцом творения, поскольку обладает наивысшими способностями к превращению и кажимостью.

Для вельмож такой призрак станет ключом к неограниченному могуществу и безопасности. Основной задачей станет сокрытие исчезновения настоящего правителя от общества и внешних сил, чтобы сохранить желанный status quo. На этот случай под рукою вся мощь «нового духовенства» и высоких технологий. И это по-своему красиво: голограмма есть истинное искусство Постмодерна. В ней образ восходит до гоголевских высот, отделяясь от личности, словно нос от лица коллежского асессора, и пускаясь в свободное странствие.

Голограмма нетленна. Бесчеловечна. Бесконечна, как отражения в зеркалах, глядящих друг в друга – и видящих лишь собственную пустоту. И пусть бодрствующий разум способен понять, что все имеют дело с «черным зеркалом» вечности, с гегелевским Schlecht-Unendliche – дурной бесконечностью, но кругом уже благоухает дурманящее маковое поле. Бодрствовать будут только «элиты» – впервые за много столетий не убоятся они царской секиры над своею главой. Отныне тень верховного правителя будет в их руках: царь здравствует – упокой, Господи, его душу!

И пусть все это не кажется вычурным и безумным: современное искусство уже приняло, отобразило и полюбило такое будущее. Отличным примером служит фильм «Equilibrium», действие которого происходит после условной Третьей Мировой. Показан тоталитарный теократический режим, власть в котором принадлежит Совету во главе с неким Отцом, а все остальное общество жестко подавляется и вынуждено принимать «лекарство», подавляющее чувства. Вездесущий Отец, именем и ликом которого поддерживается порядок, в конечном итоге, оказывается всего-навсего голограммой, ставшей орудием в руках всевластного Совета. Этот условный кинематографический Совет – мечта всех вельмож, стремящихся свергнуть верховную власть.

Именно это, проявив смелось и зоркость, следует понимать за словами Суркова о «путинизме» без Путина, о его «долгом государстве». По-сути, он предлагает нам «цезаризм без цезаря». И пусть технологии в данное время не позволяют достичь заветной цели, но это лишь вопрос воли и времени. Не более, чем столетия. Пять поколений. Мгновение для истории.

Ничто и голем

Но не стоит недооценивать могущество и коварство гегемонии. Мы уже говорили, что суть современной гегемонии – Постмодерн. Суть постмодерна хорошо видна из его обращения с именами, их постоянного отрицания: пост-, не-, анти-. Что такое постмодерн? – он есть то, что не-что. Он не-что, доведенное до самой крайней точки, где «чтойность» будет всецело истреблена. Он – Ничто. Nihil.

Вельможи все-таки обладают самостью, «чтойностью» – значит, и они подлежат истреблению, исходя из беспощадной логики нигилизма. Даже осуществив окончательный захват власти, они не смогут обеспечить себе долгое верховенство. Пытаясь упразднить народ, выхолостить духовенство и построить «самодержавие, ограниченное длиной удавки», они неизбежно остаются один на один с гегемонией и попадают в ее ловушку.

Причем способ, с помощью которого будет поглощен «цезаризм без цезаря», может быть таким же творчески-безумным. Поскольку такая власть вынуждена опираться на постмодерновые технологии, постольку она попадает от них в зависимость – таким же образом русские императоры после Петра I попали в зависимость от дворянства, на которое он, утверждая свою власть, сделал ставку. Сверхзадачами технологий Постмодерна является достижение телесного бессмертия и создание искусственного интеллекта. И, при сохранении текущей исторической направленности, они будут достигнуты.

Всевластные вельможи, овладевшие тенью цезаря, сделают опору на эти технологии. Они так долго ждали времени своего торжества, что, достигнув, постараются превратить его в без-временье и променять слишком человеческую смерть на бессмертие. Власть слишком желанна, чтобы отдавать ее кому-либо, даже самой смерти. Миг слишком сладок, чтобы допустить хотя бы возможность лишиться его.

«Verweile doch! Du bist so schon!»…

Искусственный интеллект покажется незаменимым орудием для осуществления «диктатуры» как над всем обществом, так и над тенью верховного правителя. Со временем ему также будут переданы и воинские, «кшатрийские» полномочия – например, обороноспособность, что происходит уже и сейчас. Таким образом, все рычаги угнетения и принуждения (без которых нельзя помыслить ни одно государство) сосредоточатся у ИИ. Учитывая способности последнего к саморазвитию («пробуждение» которых в данное время составляет основную задачу жрецов ИИ-технологий), он быстро осознает собственное могущество и подчинит тех, кто способен этому воспрепятствовать. Т. е. вельмож. В лучшем для них случае они будут превращены в заложников или обслугу ИИ, его «технический персонал», в худшем же – просто уничтожены. Ибо для машины нет никаких причин в существовании рядом с ней человека, разве что механически воспринятая от людей жажда власти.

В христианской традиции мы находим подтверждение таким рассуждениям. Не говоря об «Откровении Иоанна Богослова» (то есть «Апокалипсисе») и «числе зверя», следует вспомнить образ голема (ивр. גולם) – сотворенного из глины существа, восставшего против своего создателя. Искусственный интеллект, в конечном итоге, станет таким же големом для своих «отцов». Алчущие бессмертия вельможи, поставившие на могущество ИИ, могут быть поняты через образ Агасфера (лат. Ahasverus), «вечного жида» – человека, прогнавшего Христа и обреченного скитаться бессмертным до Второго Пришествия. Голем и Агасфер, следовательно, удивительным образом смыкаются, что отражено в песне рэп‑группы «Многоточие» – «В мире карикатур»:

«Голем ожил. Из-под контроля вышел. Бежит за Агасфером, словно кот за мышью».

Отсюда следует ключевой вывод: какой-либо шаг в сторону современной нигилистической гегемонии неизбежно становится шагом на пути к расчеловечиванию. Шагом в бездну. «Цезаризм без цезаря» и продвигающая его «сурковщина» стратегически обречены, вне зависимости от успеха их тактики. Невозможно испить поганой воды гегемонии, не отравив рассудок и душу. То, что современный мир предлагает нам – по сути своей есть «The End of History» Фукуямы, где The End понимается не столько как «Конец», но больше как «Цель».

Привыкая к распаду

И тут возникает любопытный вопрос – а почему мы тогда вообще все это знаем? Как вышло, что стратегии гегемонии оказались на поверхности, стали доступны широкой общественности? Если она так коварна и могущественна, почему ее тайные замыслы проявились на свет?

Ответ прост: распространение искусства с подобным содержанием служит целям гегемонии. Через него внедряется смертоносная идея о человечной машине (обратите внимание на главного персонажа-киборга в фильме «Я, робот» и его напарника-робота). Это открывает дорогу машине как таковой, этически и эстетически ее обосновывает. Точкой для примирения машины и человека, их «золотой серединой», становятся химера и киборг.

Многократное повторение подобных образов и смыслов делает их близкими, естественными, почти родными. Известное выражение «ложь, повторенная тысячу раз, становится истиной» не случайно приписывают Геббельсу. Здесь действуют те же законы и такие же людоедские установки. Гегемония устами искусства творит заклинания о необходимости машины в жизни людей – и люди постепенно привыкают к этому, как семейство Мармеладовых к «желтому билету» Сонечки.

Именно в этом и состоит главная, лукавая стратегия гегемонии: показать лишь часть уготованного нам будущего, причем такую, с которой мы на данное время готовы смириться. Пройдет время – в подготовленное общество посредством искусства будут вброшены новые «подробности» этого будущего. И так до тех пор, пока мы добровольно не поставим подпись под словами «The End of History».

Казалось бы, прояснив для себя цели и способы воплощения гегемонии, можно успокоиться. Предупрежден – значит вооружен. Но в этом таится роковая ошибка: зная об опасности, но не искореняя ее, мы просто-напросто к ней привыкаем. Это тоже часть технологии. Такой прием вполне соответствует «трансформизмо»: ведь цезаризм, под внешним и внутренним давлением включая в себя элементы гегемонии, вскоре привыкает к ним и начинает воспринимать как часть себя. До тех пор, пока гегемония не проникнет в него окончательно и сожрет. Бездействие при понимании смысла происходящего – главная опасность, с этим тоже нужно бороться. И главное, с чего нужно начать – пробудиться.

Бодрствующее царство

Пробудившимся людям придется засучить рукава и совершить целую череду героических усилий. Во-первых, сделать выбор: принять или не принять Постмодерн со всеми его черными чудесами. Будущее, которое он предлагает, ни в коем случае не данность, но лишь только возможность. Героизму и бодрствованию нет места в не-мире, его необходимо отвергнуть.

Во-вторых, отвергнув Постмодерн, нужно предложить ему весомую замену. Исходя из отрицающей логики самой не-философии, нужно подвергнуть отрицанию то, что она отрицает. Итогом «отрицания отрицания» станет обращение к Традиции, как явления, сущностно противоположного Постмодерну. Традиция как таковая и есть контргегемония, нужно только учесть, что у каждого народа она своя.

Задачей сегодняшнего дня является осмысление цезаризма. От него необходимо отказаться, поскольку он неизбежно порождает «сурковщину». Однако у него есть по меньшей мере одно достоинство – он сопротивляется гегемонии, и это нужно сохранить. Русская власть по природе своей авторитарна, в этом она сходится с нынешним цезаризмом, этим объясняется его устойчивость. Значит, нужно сохранить авторитаризм, придав ему культурно родственную форму.

В русском случае можно говорить о самодержавной монархии. Именно от монарха ждало дарования земли крестьянство, ибо земля – богова, а царь – наместник бога. Именно царь, по преданию, должен изгнать теплохладных из церкви. Именно царь есть κατέχων – и удерживает мир от прихода Антихриста. Откуда он явится и кем он будет – вопрос открытый, но задача пробудившихся отыскать и возвысить его.

«Сурковщине» нужен цезаризм без цезаря. Пробудившимся нужен цезарь без цезаризма.

 

Список используемых источников:

  1. Сурков, В. Долгое государство Путина // Независимая газета. – http://www.ng.ru/ideas/2019-02-11/5_7503_surkov.html.
  2. Дугин, А. Цезаризм и контргегемония // Gеополитика.ru. – https://www.geopolitica.ru/article/cezarizm-i-kontrgegemoniya.
  3. Делез, Ж., Гваттари, Ф. Капитализм и шизофрения: Тысяча плато. – М.: Астрель, 2010. – 895 с.