Эксклюзия и инклюзия. Пролегомены к последнему противостоянию

09.10.2017
В эпоху модерна, в ушедшем уже XX веке, линии идеологического разлома пролегали в плоскостях «способа производства» и «классовой борьбы» (коммунизм), «этнического превосходства» (фашизм) или в утверждении «права индивида» и «прогресса» над традиционным общественным укладом (либерализм). Сегодня современный мир (мир постмодерна) неумолимо приближается именно к противостоянию цивилизационных типов. Важно понимать, что культурно-цивилизационный тип хотя и обусловлен, но не совпадает с понятием «религиозной принадлежности». К примеру, израильские евреи, являясь семитами по языку и исповедуя собственную этническую религиозную доктрину (иудаизм) при этом всё же остаются неотъемлемой частью постхристианской («католической») западной цивилизации. А вот буряты, являясь монголоидами по расе и ламаистами по вероисповеданию – неотъемлемая часть русской православной цивилизации. И эти примеры, разумеется можно продолжить. Кроме того, мы, русские, чувствуем безусловную симпатию к шиитскому исламу, тогда как государства, принадлежащие западному цивилизационному типу, тяготеют к союзу с суннитами. Это находит непосредственное воплощении в геополитике последних десятилетий: военные конфликты в бывших Югославии, Ираке, Ливии, Сирии – очень показательная иллюстрация цивилизационных симпатий и антипатий. Но в данном случае нас интересует не прикладная политика, а то как русский цивилизационный тип проявляет себя внутри собственно русского духовного пространства, и то быть может самое странное явление последних времен, как проявляют себя там же иные культурно-исторические идентичности.
 
Для того, чтобы понять это мы должны будем рассмотреть доктринальную и сотериологическую составляющие христианской ортодоксии в отношении их эксклюзивного и инклюзивного характера. Расшифруем что собственно имеется ввиду. Термин эксклюзия происходит от лат. exclusio, «исключение». Отсюда английское прилагательное exclusive – исключительный, элитарный, стоящий особняком, единственный в своем роде, доступный немногим. Инклюзия представляет собой антоним и происходит от лат. inclusion, «включение». Соответственно английское прилагательное inclusive будет обозначать включение в некое единство широкого круга предметов или явлений, адаптацию к неким условиям или распространение некого явления с вбиранием в себя изначально отделенных от него предметов или утверждений.
 
Православие (христианская ортодоксия) настаивает на обладании абсолютно точной формулировкой Предмета веры (т.н. «Символ веры»), исключая какие-либо условности. И в крайних формах этой своей доктринальной эксклюзии она доходит до утверждения – «Умрём за единый Азъ». Особо следует отметить, что это упрямство имеет своим основанием не личный рациональный опыт индивидов или их групп, а безусловное доверие к не-человеческой по происхождению Традиции. Подобный подход свойственен и крайним формам иных креационистких доктрин – в первую очередь суннитскому исламу (особенно в форме ваххабизма) и иудаизму. 
 
Противоположная вышеуказанной – это позиция доктринальной инклюзии, которая в максимальной степени проявляется внутри современной христианской ортодоксии в рамках экуменистической рефлексии. Она напротив настаивает не только на вариабельности обряда, но также допускает существование различной редакции священных текстов и их переводов, признает частичную недостаточность вероисповедания собственной Традиции и соответственно частичную правоту отпавших от неё ветвей. По существу, речь идет о научном, «слишком человеческом» подходе к Традиции и отношении к доктринальным установкам, исходя из новоевропейского толкования гипотезы и факта. Доктринальная инклюзия в наибольшей степени характерна для традиций индоевропейского востока, например, индуизма и ламаистской версии буддизма, в рамках которых существуют десятки школ различных вероисповеданий. И эти школы, как правило не находятся в непримиримом противостоянии несмотря на зачастую противоположные и взаимоисключающие элементы учения.  Все они находятся или инклюзивно включены в некое эклектическое единство.
 
Нетрудно заметить, что в данном случае мы видим противостояние двух подходов или методов в постижении традиционной доктрины и двух разных форм гносеологии. Первая из них настаивает на не-человеческой, или лучше сказать сверх-человеческой испирации традиционного знания, а вторая склоняется к методам новоевропейской науки, являясь «слишком человеческой» и представляя собой «взгляд снизу».
 
Сейчас поговорим о сотериологической составляющей традиции. Местночтимый святой Нектарий Оптинский говорил об этом так: «Простой индус, верящий во Всевышнего и исполняющий как умеет волю Его, спасется, а тот, кто, зная о христианстве, идет индуистким мистическим путем, нет». Действительно мы не вправе ограничивать любовь Бога и Его милосердие. Разве любящий отец может обречь свое творение на погибель? А если спасения достойны только христиане ортодоксы, а это около 2,5 % населения Земли, включая откровенных преступников и прочих нерадивых граждан, то цифры значительно уменьшатся! В утверждении св. Нектария содержатся одновременно два утверждения – сотериологическая инклюзия (в той части, что касается возможности спасения «простого индуса») и доктринальная эксклюзия (та часть, что касается невозможности спасения православного, изменившего собственной вере). Как противоположность христианской ортодоксии выступает вовсе не исламская или иудейская традиции, которые настаивают одновременно на доктринальной и сотериологической эксклюзии. Ей также не является индуизм, для которого напротив характерно утверждение доктринальной и сотериологической инклюзивности. Противоположность православию – это та система мировоззрения в которой сливаются доктринальная инклюзия и сотериологическая эксклюзия. Другими словами, утверждение о частичной правоте всех «христианских конфессий» (вернее даже сам факт признания метафизической легитимности самого этого понятия – «христианская конфессия»), и одновременно утверждение об абсолютной невозможности спасения для нехристиан. Это имеет подобие в образе зеркального отражения. Если, к примеру иудаизм и индуизм противоположны друг другу, и равно выступают как «совершенно иные» по отношению к христианству, то экуменистическая доктрина зачастую объявляет саму себя христианской ортодоксией, и до боли внешне напоминает православие, с той лишь разницей, что подобно зеркальному отражению, имеет на месте правого левое и наоборот. А именно, – место доктринальной эксклюзии занимает инклюзивность толкования Предмета веры. При этом, в плане сотериологии напротив – инклюзия вытесняется жестко-эксклюзивной позицией. 
 
Кроме того, именно экуменистическая доктрина ставит непреодолимые препятствия к исполнению самых насущных исторических сверх задач, стоящих перед нашим народом. Не завтра и не послезавтра, а именно сегодня, нам следует обратить внимание на утверждение собственной духовной культуры, важной особенностью которой является «всечеловечность», которая была ясно опознана Ф.М. Достоевским вместе с вытекающей из нее сверх задачей «окончательного и всечеловеческого просвещения», прежде всего народов Европы, индоевропейцев (в библейской терминологии используемой Достоевским «Афетова племени»). «В первую очередь…», но что особенно важно «не только их, но и всего человечества…».
 
Под этим, прежде всего, подразумевается распространение того, что Н. Я. Данилевский называл «славянским культурно-историческим типом», а англичанин Джозеф Тойнби «православным цивилизационным типом». Утвердившись в истории мира через Вселенское Православие, славянский культурно-исторический тип в качестве основной своей характеристики имеет универсальность. В последней, и заключается его уникальность.
 
Что мы имеем в виду, приводя, казалось бы, взаимно исключающие друг друга характеристики? Универсальность – это внутренняя, сущностная характеристика нашего культурного типа, тогда как уникальность - есть следствие отпадения мира от своих корней и забвения своей Изначальной Традиции. Поясним это на примере. Сегодня часто мы можем услышать вопрос: европейцы ли русские? Наш ответ таков: да, но такие, которые населяли Европу тысячу лет назад (разумеется с поправкой на научно-технический прогресс, который не находится ни в какой необходимой связи с эволюцией или вернее инволюцией народного характера), еще до того, как распалось изначальное этническое единство Европы. Именно поэтому, как точно выразился А. Блок: «Нам внятно всё - и острый галльский смысл, / И сумрачный германский гений...».
 
Отсюда вытекает объединительная имперская идея России уже как государства. Естественно речь идет не о современном состоянии русских (и других коренных народов России) которое плачевно. Разговор ведется об их судьбе, предназначении и идеале. Что касается последних десятилетий нашей истории, то вспоминаются слова Достоевского: «Русский без православия - дрянь». Современные русские люди – продукт отчуждения от сакрального; внешние, которым приходится возвращаться. Вольно или невольно, но все мы несем на себе отпечаток ложного, западного восприятия христианской Традиции. 
 
На самом деле не «тайные учения» и не сотни различных реконструкций представляют собой ту самую искомую «аристократию Духа», а православие, закрытое от нас атеистическим воспитанием и протестанско-рационалистическим налетом на самой русской церкви, который обязан своим возникновением многовековому западному влиянию. 
 
Если наши предшественники опознали эти признаки в характере русского народа, то задача нас, сегодняшних, попытаться объяснить их. Понятие «всечеловека» отсылает нас к понятию об «изначальном человеке», культура которого, его мировоззрение лежит в основании всех без исключения последующих цивилизационных типов. 
 
Если народы мира решительно и кардинально попытаются достигнуть собственных корней, то там они встретят не анималистический шаманизм Океании, Южной Америки или Северной Сибири, а нас. Нас, имеющих стройный и до предела точный, хотя и умо-не-постигаемый Символ православного вероисповедания.
 
Нужно особо отметить, что «особая роль» какого-либо народа в сотериологическом ключе – это разумеется момент эксклюзии. А сотериологическая эксклюзия по своему духу носит антиимперский и разрушительный для любого универсалистского начинания характер. При этом Империя – это жестко унитарная конструкция и если она желает существовать, то обязана настаивать на наличии только одного духовного центра. В этом смысле эксклюзивность свойственна ей. Но лишь исключительно доктринальная.
Именно Империя – это и есть собственная политическая форма христианской Традиции. И причём вполне определенная – Вечный Рим. Противоположностью её выступает либеральная демократия, которая также претендует на универсализм и презентует собственную модель глобализации (т.н. «мондиализм»). 
 
Что по сути представляет из себя либерализм? Это утверждение права индивида (и коллективизма!) над правом народа (и индивидуализма!). Суть коллективизма очень хорошо выразил Гёте. Приведём его слова, не ручаясь за точность цитаты: «Когда несколько умных людей собираются вместе, то получается один большой дурак». Принцип примата права индивида и принцип коллективизации, казалось бы, входят в противоречие друг другу, однако это не так. Секрет в том, что в условиях доминации либеральной идеологии право индивида затрагивает лишь животный (или как говорили святые отцы – «страстный») уровень проявления личности. При этом «сверх-животное» или собственно человеческое должно быть в логике системы модерна подчинено праву коллектива. Именно об этом гласит основной тезис демократии: «Моя свобода заканчивается там, где начинается свобода другого». Проще говоря – «туда нельзя», «так написано» и «не высовывайся» – вот всё, что оставили творцы либерализма либералу. Разумеется, если только это не касается удовлетворения животных потребностей организма. Здесь напротив вас ожидает «свобода максимального самовыражения».
 
У Традиции иная логика. «Страстное» мыслится в первую очередь как кровное или родовое. «Биологическое», как сказали бы сегодня. А значит с необходимостью находится в подчинении праву семьи, затем праву народа и наконец, праву самой Традиции. В то же время индивидуальному и человеческому предоставлена полная свобода творчества. Являясь вершиной иерархической структуры в основе которой находятся семья, а на вершине народ и Традиция, индивидуальное становится выражением «народного духа», хотя по сути представляет собой продукт свободного сверх родового творчества. Акира Курасава, Джордж Байрон, упомянутый выше Гёте – понятны и близки нам, но никто не может поставить под сомнение принадлежность их гения собственному национальному духу. Они и есть выражение идентичности вполне определённых народов. 
 
Далее. «Несть бо власть аще не отъ Бога» (Рим. 13,1). Многим это выражение уже непонятно. Но это и не странно. В условиях, когда повсюду и повсеместно власть – это делегированное право толпы иначе и быть не может. Древние знали, как отличить «власть от Бога» и «власти от толпы». То, что не от Бога – то не власть! Смысл ясен и прозрачен. Но только в рамках Традиции. И только для человека Традиции. Для человека модерна, извратившего всё и вся, всё выглядит до противоположности иначе. Любая власть, даже делегированная правом раба, существом которое платит налог за собственное жильё, которое без подключенной газовой трубы и электропровода не переживёт и одной зимы, и которое работает только для того, чтобы дать пищу детям и шубу жене… Какая здесь «десятина церкви»? Какая экспансия Духа? Какое самовыражение свер-человеческого? Пиво после работы, футбол, иногда новые кроссовки, прикольный авто или комп… А потом что? Спать, есть, размножаться и умирать. Во имя ничтожной власти которой это право делегировано ничтожным большинством. Нам могут возразить, – ну, ведь не обязательно пиво и футбол… ведь есть ещё кино, спортзал, туризм и вообще много чего ещё что позволено человеческому существу в этом обществе. Да, это так. Но! Если Вы видите разницу между пивом после работы и спортзалом, то разговаривать нам далее просто не о чем. Далее только для тех, кто этой разницы не замечает. Иначе говоря, для тех кому нужна «Власть от Бога».
 
Подумаем в этой связи вот над чем. В чём отличие власти кесаря от «цезаризма». Caesar, царь. Царь-батюшка. Иными словами, Отец. Отец может быть дурным, немощным, и вообще каким угодно. Но он остаётся отцом. Это его право «разрешать и вязать» внутрисемейные отношения невозможно оспорить. Вернее, можно конечно, войдя в логику права ювенальной юстиции модерна. Но сейчас речь не об этом… Противоположность ему – тиран. Народ для него не «дети», народ для него чужд. Очень часто тиран в самом прямом смысле имеет иную расовую, религиозную или национальную принадлежность. Так ему легче. Он не «связан кровью», не связан «рядом», art’ой, r/i/t’ой – вселенским Законом. Он просто «твёрдая рука». Извне. Пришедшая по зову толпы. Демонизм такой фигуры, по-моему, более чем понятен. Но это и есть – «всенародно избранный президент». Говорю это безотносительно конкретных исторических личностей, многие из которых претендовали и претендуют на иное, но будучи связаны «всенародным выбором» и «правом толпы» всегда и с необходимостью остаются в цепких лапах либеральной заразы.
Возвращаясь к началу статьи, где мы определили основной «водораздел» между христианской ортодоксией и её экуменистической мимикрией как смещение принципов эксклюзивности и инклюзивности отдельных аспектов Традиции, мы сейчас можем определить, как это смещение проявляет себя в отношении идеологических и политических схем Империи и либеральной демократии. Теперь понятно, что индивидуальное и коллективное в обоих случаях наделяются противоположной атрибутикой. Если в Империи индивидуальное или собственно человеческое, как вершина «народного духа» находится в поле эксклюзивного права индивида, то в условиях демократии – это лишь частное проявление устремлений целого коллектива. Поэтому, в лучшем случае, зная имя менеджера (продюсера или ген. директора) мы не знаем имен непосредственных исполнителей. Кто придумал Iphone X или создал станцию Juno? Разумеется, не человек, и не кто-то из людей, а компания Apple и NASA соответственно. Так всегда в науке, которая в силу своего метода познания наиболее отражает материалистические принципы на которых строится принцип «власти снизу», ситуацию, когда предполагается наличие власти, рассеянной в «коллективе» народной массы, и отрицается её возможность инспирации свыше. В то же время уровень животных потребностей выносится в область эксклюзивного принципа, и нам предлагается абсолютное разнообразие выбора товаров, образа жизни, вплоть до десятка разновидностей половой ориентации.
 
И сейчас уже кажется настал момент, в который мы должны задать себе вопрос, что собственно лежит в основе этой инверсии принципов эксклюзии и инклюзии? Мало того, мы должны спросить какая парадигма обеспечивает существование их самих? И тогда быть может, мы подойдем к той глубине постановки вопроса, которая объяснит нам каким образом мы оказались во власти современного мира – торжества материализма, экуменистической модели и либеральной демократии. 
 
Почему мы отвергли Бога, Ортодоксию и Империю в обмен на призрачное благо отказа от Личности в угоду «гражданскому праву» и сытому желудку. Почему миром ныне правит не Бог, а «ницшеанское» толкование Бытия как «воли к власти»? Иными словами, почему способ, которым мир осуществляет своё «есть» или говоря иначе то, благодаря чему он собственно и становится тем, что есть, в отличие от того что нет, был определён немецким мыслителем именно как «воля к власти»? 
 
В основе этого фундаментального утверждения безусловно лежит убеждение в том, что «Бог умер!». Впервые эта констатация кажется встречается у Ницше в его «Весёлой науке». Очень символично озаглавленный афоризм 125 – «Безумный человек», начинается словами: «Слышали ли вы о том безумном человеке, который в светлый полдень зажег фонарь, выбежал на рынок и все время кричал: “Я ищу Бога! Я ищу Бога!” – Поскольку там собрались как раз многие из тех, кто не верил в Бога, вокруг него раздался хохот. Он что, пропал? – сказал один. Он заблудился, как ребенок, – сказал другой. Или спрятался? Боится ли он нас? Пустился ли он в плавание? Эмигрировал? – так кричали и смеялись они вперемешку. Тогда безумец вбежал в толпу и пронзил их своим взглядом. “Где Бог? – воскликнул он. – Я хочу сказать вам это! Мы его убили – вы и я!».
 
Отныне если мир предоставлен нам, то кем? Только самим собой. А если только и исключительно самим собой, то из этого само-предоставления в котором сливается причина и цель существования, начинает звучать «воля к власти» – воля к преизбытку воли и более ничего, более или сверх-того только Ничто. Именно Ничто в самом конце западной метафизики поставляется на место отсутствующего Абсолюта. Так мир жесткого (и жестокого) позитивизма вступает в свои полные права. Наступает время постхристианской цивилизации Запада, и время торжества «англо-саксонского мира».
 
Избыток мощи новоевропейского научного знания превращает науку в мировоззрение, придавая ей новые характерные черты через добавление ценностных категорий добра и зла, лучшего и худшего. Наука превращается (вернее извращается) в религию.
Ушедший недавно XX век был «золотым веком» позитивизма. Утверждение «без-начальности» Вселенной, лингвистическая «теория языковой сети», Эйнштейн с его незыблемым континуумом времени и пространства – всё это уже в прошлом. Рубикон торжества новоевропейской науки, превращённой во всепронизывающее мировоззрение, уже перейден. Встретим ли мы науку снова, как набор полезных секретиков по использованию материальной причины вещей. Вернем ли её качество средневековой спагирии? Отвергая науку в качестве мировоззрения, мы отвергаем её как религиозный культ, который пришел на место, пустующее после смерти Абсолюта. По существу, тем самым мы отвергаем культ ближневосточной Кибелы и её логос – фундамент цивилизации Запада.
 
В чём признаки царства Кибелы и её верных слуг – титанов? Их множество. Но всегда, в условиях доминации кибелического логоса стоит принцип утверждения необходимости калькуляции. Всё должно пересчитать и взвесить. Экономическая выгода давлеет над всем. Даже на войнах, где за победу солдат платит своей жизнью и своей кровью, не должно (согласно этому принципу) получать этнических, религиозных или территориальных выгод. Все плоды победы должны замыкаться в пространстве экономической выгоды. И раз уж мы заговорили о войнах… Следующий признак – униформа. Кибела не с кем не желает делить свою «божественную» власть. Она одинакова и одинока. Такими же должно быть титанам. Будет ли это строгий английский костюм или меховая шапка советских граждан…, принцип отсутствия иерархии должен быть соблюден. И, совершенно не важно, как будут себя называть его носители – «товарищи» или «господа». Они в равной мере не имеют отношения ни к Традиции, ни к её бесконечному разнообразию, обусловленному бесконечностью потенции Абсолюта.
 
На протяжении всей обозримой истории мы имеем дело с противостоянием различных систем Бого-миро-воззрения, иначе говоря доктрин о соотношении Бога и мира. То, что эти системы укладываются в оппозицию «Логоса Диониса» и «Логоса Кибелы» (опознанных А.Г. Дугиным в цикле работ «Ноомахии»), и то что это противостояние может быть также определено, говорит о том, что мы действительно приблизились к какому-то очень важному рубежу всемирной истории. Вопрос к какому?
 
Сначала мы должны будем понять, как как «Кибела» смогла занять место «Диониса», иными словами, как человек сумел убить в себе Бога? Ответ более чем ясен – через торжество абсолютной апофатики. Дело в том, что для Предмета веры Традиции абсолютно неприменимы законы формальной логики Аристотеля, сформулированные им лишь для «земного», «спагирического» знания.  В условиях противопоставления двух взаимоисключающих утверждений Истина Традиции превышает оба, не являясь при этом ни их отрицанием ни их результирующим. Ассоциация Принципа экзистенции мира лишь с одним из полюсов необходимо ведёт к Его отрицанию. Мир в такой системе отрицает Бога, а Бог отрицает мир. Как это происходит? Избегая сухих и для многих малопонятных терминов вспомним лучше что-то более весёлое. А именно известный рассказ Даниила Хармса «Рыжий человек». Он настолько короткий, что можно привести его полностью, как цитату. Итак: «Жил один рыжий человек, у которого не было глаз и ушей. У него не было и волос, так что рыжим его называли условно. Говорить он не мог, так как у него не было рта. Носа тоже у него не было. У него не было даже рук и ног. И живота у него не было, и спины у него не было, и хребта у него не было, и никаких внутренностей у него не было. Ничего не было! Так что непонятно, о ком идёт речь. Уж лучше мы о нём не будем больше говорить».
 
Иными словами, нужно было сначала внести в европейский стиль мышления утверждение абсолютной апофатики, чтобы затем Абсолют для человека превратился в главного героя этого рассказа. Чтобы мужской принцип Абсолюта скрылся в заоблачных высотах, не оставив человеку ничего, кроме «Матери Земли». Так логос Кибелы утверждает свой культ в человечестве, как единственный. Так «богиня мать» прогоняет с Олимпа всех иных богов, оставляя человеку лишь свой, материальный уровень проявления. Человек превращается в титана и объявляет Богу войну…
 
Какие мы имеем альтернативы? Несколько лет назад в «Путях Австразии» было указано: «Апологеты „возрождения веры предков“, понимаемой как исторически засвидетельствованное язычество, вольно или невольно хотят вновь втянуть нас в примитивный магизм, представляющий собой не Изначальную веру человечества, а, напротив, позднейшие ее искажения; упадок, вызванный энтропийным током истории. Но еще дальше в забвении метафизического содержания Традиции пошли квазихристианские секты: догадываясь об ущербности язычества, они сознательно отвергли всякую метафизику вообще, превратив Священную Традицию в некое подобие морально-этического учения. Поэтому и те, и другие на самом деле принадлежат одному духовному (или точнее обездушенному) полюсу, противоположному православной вере». Однако тогда это одновременное противостояние традиционной ортодоксии «иудейскому» креационизму и «эллинскому» манифестационизму (начало которому, согласно православному преданию, было положено потомком Сима – прадедом Авраама Серугом) мыслилось как отдельный полюс в трехчленной схеме, которая интуитивно должна была быть сведена к бинарной оппозиции, в которой христианская ортодоксия была бы одновременно противопоставлена и «эллинству» и «иудейству», не являясь ни их суммой, ни чем-то средним. Сейчас мы знаем, то общее, что лежит в основании и креационизма и манифестационизма, и что позволяет совместить их в рамках единого полюса, противопоставляющего себя ортодоксии. И, что, строго говоря, уже не является ни креационизмом ни манифестационизмом, но особой, отличной от Традиции апофатикой и катафатикой. Это, понятие о Божестве, как Сверхсущем. «Четырехбуквенный» и, например, калашские демоны гор («сучи и вароти») отличаются только степенью абстракции и широтой функций, но воспринимаются одинаково, как сверх-сущности, невидимые демоны, замкнутые рамками творения (даже если на словах помещаются в трансцендентную область). 
 
Другими словами, представление о «не-христианском боге» рождается снизу, подобно математической абстракции. И эта «сверхсущность» укладывается в рамки онтического мышления по Мартину Хайдеггеру. Несмотря на её принадлежность этому миру, совершенно искусственным образом этот «абстрактный Бог» уносится в заоблачные дали, в свой собственный, но в сущности своей точно такой же мир. Так является та «псевдоапофатика», которая и приводит к нигилизму и позитивизму. Тогда как не опосредованная данность Dasein’a, к которой апеллирует в своем подходе хайдеггерианская фундаменталь-онтология, отсылает нас к представлению о Божественном, как Откровении, не имеющем никакого основания в Сущем, но напротив дающем основания его существованию, как его «Есть» (Es).
 
Философия родилась, когда умер Миф и прошла славный путь. Она появилась ещё до пришествия Христова, но продолжилась после, не заметив Его. Именно поэтому в контексте мысли Запада может существовать только ветхозаветная мировосприятие, пускай и обернутое в христианские имена и термины. Эта мысль прожила историю к собственному концу для которого Бытие является лишь Ничто. Ничто, о котором нечего больше сказать, которое как концепт мысли разрушится от любого высказывания. Так философия подошла к собственному молчанию. Но только там, где умолкает разум начинается истинная молитва. Только там, на грани всего Сущего мы подходим к Месту Бога, Единственной границе, что отделяет тварное от Нетварного, и к Ней обращаем зов своей души.
 
Сегодня мы можем сказать, что различение Бытия, как такового и существа сущего, свойственное миру досократиков и нашей собственной традиции вплоть до катастрофы XVII века – с одной стороны; и забвение первого в пользу последнего – с другой; является непосредственной причиной падения русской Империи. В свою очередь ясное понимание этого процесса – есть непременное условие нашего возвращения, Великого русского Эпистрофе. Нашей веры, нашего концепта истории, и нашей Империи.