Карантин Фуко: оценка коронавируса философами «слева»

28.04.2020

Пандемия – это остановка времени, осмысление происходящего. Оказавшись в непривычном режиме карантина и ограничений, большинство философов самых разных флангов – от консерваторов до левых и либеральных – так или иначе ссылаются на известного французского философа Мишеля Фуко, описавшего дисциплинарные механизмы власти, биополитику и регулирование приватной жизни «глобальной биомассы».

Рассмотрим мнения некоторых актуальных философов – левого и либерального крыла – чтобы понять, в чем они правы и в чем ошибаются. 

Джорджо Агамбен

Итальянский философ Джорджо Агамбен, синтезировавший в своей системы «левые» и «правые» элементы и критикующий либерализм, воспринял жесткие карантинные меры в штыки. 

Он применяет к текущей ситуации коронавируса термин «голая жизнь» (bare life). В его философии это означает животную часть человеческого, безвольную биомассу, которая остается в самых жестких, критических ситуациях, когда те механизмы, которые способствуют выживанию и обеспечению физиологических нужд имеют значение. 

В более ранних работах он приводил в качестве примера нацистские лагеря XX века или ужесточение контроля (на законодательном и международном уровне) после теракта 11 сентября.

В свежих публикациях он отмечает, что проблема не в самой пандемии, а в ее этических и политических последствиях.

«Наше общество больше не верит ни во что, кроме голой жизни», комментирует он, критикуя итальянцев за готовность пожертвовать работой, дружбой, ценностями и убеждениями ради гигиены. По его оценке, в такой ситуации жизнь людей сводится к чисто биологическому состоянию. 

По его мнению, карантинные меры лишь разъединяют людей. «Голая жизнь - и опасность ее потерять - это не то, что объединяет людей, а то, что ослепляет и разделяет их».

Одно из самых страшных последствий пандемии, полагает Агамбен – установление the state of exception – «чрезвычайного положения», когда временно введенный режим ЧС под предлогом вируса или другого выходящего за рамки нормы события продлевается на неопределенный период, и в конечном итоге становится неотъемлемой частью отношений государства с населением – то есть, с постоянным контролем и наблюдением. Общество, по Агамбену, ради соображений безопасности обрекает себя на жизнь в вечном состоянии страха и незащищенности, а затем к этому привыкает.

«На самом деле, это гражданская война. Враг не снаружи, он внутри нас», пишет философ.

Кроме этого, он опасается постепенного перевода жизни в онлайн-режим, когда университеты, работа и прочие дела в интернете заменят живое общение, открытые диспуты по политическим или культурным темам исключены как таковые. Так формируется государство машин, но не людей, резюмирует он.

Таким образом, заключает Агамбен со ссылкой на Фуко, с жесткими мерами по сдерживанию коронавируса проявляется тенденция к использованию исключительного положения в качестве нормальной парадигмы власти – с регулярным ограничением свобод и прав человека. 

Жан-Люк Нанси 

Французский философ Жан-Люк Нанси, автор идеи être-en-commun, отреагировал на мысли Агамбена о коронавирусе критически. Он отмечает, что Covid-19 – не обычный грипп, и против него как минимум нет вакцины, и факт в том, что люди действительно умирают.

«Правительства - не более чем мрачные палачи, и вымещать это на них больше похоже на отвлекающий маневр, чем на политическое размышление», считает Нанси.

Он также обратил внимание на то, что многое из прошлого, что когда-то считалось чрезвычайной ситуацией, постепенно вошло в нашу обыденную жизнь.

Нанси много рассуждает о связи коронавируса с глобальным миром. Коронавирусная пандемия на всех уровнях является продуктом глобализации, подчеркивает он – это «боевой и эффективный агент свободной торговли», и ситуация ставит под сомнение модель нынешнего экономического развития – в т.ч. во Франции.

Славой Жижек

Естественно, на коронавирус отреагировал и известный словенский левый философ Славой Жижек. В своей книге «Pandemic! Covid-19 shakes the world» он задается не столько вопросами конспирологии или происхождения вируса, сколько переосмысления мира и коммунистических перемен. «Может, стоит надеяться, что одним из непредвиденных последствий коронавирусного карантина в городах по всему миру станет то, что хотя бы некоторые начнут использовать свое время, освобожденное от лихорадочной деятельности, и задумаются о несуразности своего трудного положения».

Он подвергает сомнению подход Агамбена и вообще рассуждения о Covid-19исключительно в дискурсе Фуко о наблюдении и контроле – ему интереснее  эффективность мер и последствия для экономического устройства мира.

Его главный прагматический вопрос – «Извлечем ли мы какие-то уроки из этого?».

С одной стороны, предполагает Жижек, если глубоких изменений не будет, то пандемия лишь ухудшит текущий капиталистический режим. «Гегель писал, что единственное, чему мы можем научиться на примере истории, это тому, что мы ничему не учимся на примере истории, так что я сомневаюсь, что эпидемия сделает нас мудрее». В таком случае, вирус разрушит сами основы нашей жизни, вызывая не только смерть, но и экономический хаос.

Но с другой стороны, надеется Жижек, если мы перестанем слишком долго паниковать и рефлексировать, то это может послужить началось новой модели «коммунизма».

В его видении, вирус безусловно обнажил самые слабые места капиталистической системы, начиная от нехватки товаров и отсутствием ИВЛ, заканчивая хрупкостью системы с грядущей безработицей и кризисом (особенно ярко это проявилось в США). Рыночных механизмов явно недостаточно для того, чтобы предотвратить хаос и голод в ситуации ЧС. Для Европы он вообще прогнозирует Perfect Storm, где сошлись сразу три кризисных момента – пандемия, экономический тупик и миграционный кризис. 

В капиталистическом обществе действует парадокс: чем более связан наш мир, тем сильнее локальная катастрофа может спровоцировать глобальную панику и катастрофу, подчеркивает словенский мыслитель, сравнивший вирус с «ходячим мертвецом».

Параллельно он в привычных тонах критикует «авторитаризм», «фашизм» и популистов, указывая на руководство Китая, России, Турции, Венгрии и др., хотя признает, что в критических условиях необходима, буквально, военная дисциплина. В этой критике он отрицает эффективность мер изоляции стран, строительство новых стен и дальнейший карантин.

В ответ Жижек предлагает некапиталистический, но по сути своей глобалистский проект. Речь о некой глобальной организации мира, которая может контролировать и регулировать экономику, а также ограничивать суверенитет национальных государств, когда это необходимо, пишет он. «Коронавирус также заставит нас заново изобрести коммунизм, основанный на доверии к людям и науке».

Для этого, продолжает словенский философ, необходимо почти невозможное: укрепление единства Европы, в первую очередь, кооперация Франции и Германии. Впрочем, как именно работает его глобальный коммунизм, он не поясняет. В этом и проблема.

Роберто Эспосито

Другой итальянский философ, много писавший о биополитике - Роберто Эспосито. По его оценке, говорить о рисках для демократии в данном случае кажется преувеличением. Он полагает, что связь политики с биологическим контролем свершилась уже давно, и ничего нового здесь нет. Есть факт медикализации политики, и, с другой стороны, политизации медицины.

«От вмешательства биотехнологии в области, которые когда-то считались исключительно естественными, такие как рождение и смерть, до биотерроризма, управления иммиграцией и более или менее серьезных эпидемий - все политические конфликты сегодня имеют в своей основе взаимосвязь между политикой и биологической жизнью», пишет он.

Он тоже предлагает отделить дискурс Фуко от нынешней конкретной ситуации. В его видении, ситуация жестких мер против коронавируса, особенно в Италии, говорит не о тоталитарном захвате правления, а учитывая полнейшую растерянность перед эпидемией, скорее демонстрирует распад нынешних государственных властей.

Французские глобалисты: Бернар Анри Леви и Жак Аттали

Для более полной картины обратим внимание и на мнение откровенно глобалистских либеральных идеологов, многие годы консультировавших президентов и когда-то влиявших на события на Ближнем Востоке с интервенцией «развитых» западных государств. Во многом либеральные мыслители сегодня отчасти перенимают и трансформируют элементы «левой» повестки (открытые границы, мультикультурализм, экологизм, гендерная повестка и пр.), либо маскируются под лефтистов.

Бернар Анри Леви довольно плоско комментирует ситуацию с коронавирусом, практически в каждом своем интервью упоминая тоталитаризм, Фуко и ужасы etat sanitaire.

Отчасти, как и Агамбен, он считает худшим сценарием то, что люди привыкнут или войти во вкус к чрезмерным дисциплинарным мерам. 

Он называет то, что люди хотят спасать жизни, положительным моментом – даже «прогрессом для цивилизации», но недостатком называет «чрезмерную реакцию, своего рода коллективную истерику, которая окружает этот феномен», а также потенциальную слежку государства. «Мы все знаем, что отслеживание нас с помощью приложений, если это случится, должно быть сделано с большой осторожностью, потому что это очень опасно…».

По сути, коронавирус заставил весь мир заняться действительно срочными и важными мерами, и все моментально забыли и про проект «Великого Ближнего Востока», и про экологию, и про феминизм и ЛГБТ. Леви из-за этого очень переживает, поскольку все это исчезло с телевизионных и «ментальных» экранов.

Он опасается, что европейские ценности отступают, и основное внимание в своей критике уделяет Китаю, который, в его видении, воспользуется моментом и захватит мир. 

При этом глубинное, эсхатологическое переосмысление мира во время пандемии Леви называет «глупой, отвратительной и опасной риторикой». В этом его позиция схожа с оценкой Жижека – но если последний пытается перевести проблематику в прагматический дискурс, то Леви только и делает, что стонет по тонущему либеральному глобалистскому проекту.

Экономист Жак Аттали, также один из идеологов глобализма, в отличие от Леви, рассматривает преимущественно экономические аспекты и последствия коронавируса. Опять же, в отличие от Леви, он все же говорит о возможности сменить парадигму.

Он признает, что западная система может рухнуть. Как пример, бубонная чума заставила людей пересмотреть все мировоззрения, от политики до религии: сначала фигура полицейского заменила священника, а затем их сместила фигура врача.

Аттали считает, что если западные  силы окажутся неспособными контролировать начавшуюся трагедию, то именно вся система власти и идеологические основы власти будут поставлены под сомнение и будут заменены новой моделью, основанной на другом типе власти и доверии к другой системе ценностей.

«Иными словами, система полномочий, основанная на защите прав личности, может рухнуть. А вместе с ней и два механизма, которые она создала: рынок и демократия, которые являются основой для управления и совместного использования скудных ресурсов при соблюдении прав личности».

Новая система, пишет он, «не будет основана ни на вере, ни на силе, ни даже на разуме (и, без сомнения, не на деньгах, что является высшим аватаром разума). Политическая власть будет принадлежать тем, кто может проявить наибольшее сочувствие к другим. Доминирующие сектора экономики также будут связаны с эмпатией: здравоохранение, гостиничный бизнес, питание, образование и окружающая среда. Безусловно, с опорой на крупные сети производства и потока энергии и информации, которые в любом случае необходимы».

Он предвещает, что люди перестанут скупать бесполезные вещи, вернутся к самому необходимому и будут эффективнее использовать время. Роль Аттали и его коллег заключается в контроле над этим плавным переходом.

Казалось бы, Аттали говорит разумные вещи: о том, что Европа в «индустриях жизни» (здравоохранение, снабжение, продовольствие и пр.) крайне зависит от внешнего мира, и за собственные продукты и услуги придется платить больше, в качестве цены за автономию.

Но, с другой стороны, он усердно борется за сохранение проекта Евросоюза, и для укрепления солидарности на время пандемии предлагает ввести некие lifebonds, систему крупных займов внутри общей системы.

«Но не так называемая "coronabond" (корона-облигация), целью которой было бы финансирование всей экономики, а скорее "lifebond" (жизненная еврооблигация, которую также можно было бы назвать "суверенной облигацией"), которая бы финансировала только отрасли, связанные с жизнью (с конвертацией менее важных отраслей в эту), для обеспечения автономии Союза… Даже страны, наиболее неохотно проявляющие европейскую солидарность, были бы эгоистично заинтересованы в этом».

В целом идея новых облигаций для борьбы с коронавирусом активно продвигается никем иным, как финансистом Джорджом Соросом.

Аттали предлагает также создать глобальную систему гигиенического бизнеса. Крупная глобальная политика развития гигиены, пишет Аттали, должна охватывать не только сектора инфраструктуры (такие, как сети сточных вод, оптовые рынки и т.д.), но и компании, производящие продукцию, связанную с гигиеной, перерабатывая эти продукты, которые сегодня слишком часто изготавливаются из одноразового пластика. 

Аттали, таким образом, также переживает за падение прежнего глобалистского проекта – но, в отличие от Леви, не стонет над потерей, а предлагает перезапустить систему, и переориентировать глобальный транснациональный бизнес на более «экологический» и «гигиенический». То есть, оставить все как есть – с транснациональным бизнесом и кредитами, только красивее.

Ноам Хомски

Собственно, на эту же тему рассуждает американский либертарный социалист Ноам Хомски, считая, что раз пандемии будут повторяться, то застанная врасплох либеральная капиталистическая система именно сейчас пытается создать условиях для своего выживания в будущем – в своей худшей форме.

Как и большинство социалистов, он делает основной мишенью президента США Дональда Трампа как крупного капиталиста, и отмечает, что все элементы правительства, связанные со здравоохранением, постепенно демонтировались. Но даже Хомски отмечает, что дело не в Трампе, а в глубинной порочной системе. США оказались в ситуации, когда никто помочь не может – ни неолиберальное правительство, ни тем более алчные фармакологические компании.

Пример дикого капитализма (savage capitalism), приведенный философом - когда администрация Обамы заключила контракт на разработку высококачественных, недорогих вентиляторов (ИВЛ), компанию быстро скупила более крупная компания-конкурент, которая производила дорогие ИВЛ. А потом обратилась к правительству и сказала, что хочет выйти из контракта, поскольку это «недостаточно выгодно».

Основной страх Хомски заключается в формировании «интернационала самых реакционных правительств мира, которые потом станут основой для власти США». Наиболее лояльными членами (актуальными и потенциальными) этого капиталистического «интернационала» он называет Египет, Саудовскую Аравию, Израиль, Индию, Бразилию, а также отчасти Венгрию и Италию.

Фрэнсис Фукуяма

На кризис отреагировал и известный всем Фрэнсис Фукуяма, автор теории «Конец истории» (которая, как мы наблюдаем все последние годы, не оправдала себя).

По его оценке, когда утихнет пандемия утихнет, миру придется отказаться от привычной дихотомии «автократия VS демократия». Он полагает, что скорее это будет «некоторые высокоэффективные автократии VS они же с катастрофическими последствиями». Главным критерием станет не тип государства, а вопрос доверия к нему.

Он считает, что США со временем смогут соответствовать возможностям большинства авторитарных правительств, в том числе и Китая – он аргументирует это тем, что на Западе власть якобы «демократически легитимирована, она более устойчива в долгосрочной перспективе, чем авторитет диктатуры». Это слабо увязывается с реальностью, учитывая, что США сегодня – мировой лидер по количеству инфицированных Covid-19, а система социальной поддержки и здравоохранения трещит по швам.

При этом основная критика Фукуямы обваливается на плохого Трампа, однако он не упоминает капиталистических мер предшественников-президентов, которые также провалились в попытках обеспечить гражданам доступную медицину и прочие базовые потребности.

Рокко Рончи

Еще один итальянский философ Рокко Рончи – антипопулист, но прагматик – рассуждает о значении стен и ограничений в период пандемии. Он отмечает, что она приобретает другое значение – это уже не стена между богатыми и бедными, как было раньше. Новая стена между тобой и «Другим» - вплоть до изоляции от соседей.

Однако, в противовес Агамбену, он не считает эти стены и отсутствие рукопожатий признаком чрезвычайного положения. Напротив, это просто новая форма общения.

По его оценке, плюсы кризиса коронавируса (несмотря на все очевидно тяжелые последствия) – возвращение на арену настоящей политики (которая, по его словам, «должна иметь приоритет над экономикой»), которой дают в руки полномочия управления, ответственность. Политика не должна ограничиваться исключительно технической ролью.

«Политический примат означает управление природой, а не доминирование над ней», добавляет он.

И в финале Рончи плавно переводит тему в экзистенциальную плоскость:

«Вирус скорее артикулирует существование, наше и чужое, как "судьбу".  Внезапно мы чувствуем, что нас тащит что-то, что всепоглощает, что растет в тишине наших органов, игнорируя нашу волю… Covid-19 стал своеобразной обобщенной метафорой, почти символическим обрывом человеческого состояния в постмодернизме».

Альтернативное рассмотрение

Однако рассматривать вирус можно не только в биополитической плоскости. В нем можно увидеть не только как крах либерализма и усиление контроля над населением.

Агамбен ранее совершенно корректно критиковал режимы политического модерна и искусственный концепт «гражданского общества» – при фашизме, (псевдо)коммунизме и либерализме, называя все три модели авторитарным управлением со ссылками на Карла Шмитта. Агамбен внес большой вклад в философию, открыв терминологию Шмитта для западного мира и сформулировав критику главного врага мира - либерализма. В своей критике модерна Агамбен совершенно прав – ведь либерализм и капитализм раскрылись в полной мере во время эпидемии Covid-19, когда цифры и борьба за остатки глобалистского проекта стояли в приоритете над человеческими жизнями. 

Но в текущей ситуации позиция Агамбена (и многих других вышеуказанных мыслителей) вызывает большие вопросы. Как может мягкое государство справиться с таким вызывом, как пандемия? Если не брать медийные аспекты и сопровождающую их истерику, то вирус как факт существует, и он действительно убивает людей. В социальном аспекте не столько государство, сколько опасность неизвестного обнажает нашу «голую жизнь» - наиболее ярко это проявилось именно в либеральных сообществах Западной Европы и США, где вместо солидарности проявилась агрессия в магазинах в борьбе за последний рулон туалетной бумаги. 

Премьер-министр Венгрии Виктор Орбан, на которого обрушилась целая волна критики за взятие на себя полмоночий, показал как раз позитивный пример: страна с самого начала ввела строгие меры, и теперь ведет более-менее полноценную жизнь по сравнению с радикальным затвором Запада. Не говоря уже о Китае, где после строжайших мер к марту возобновилась жизнь – люди ходят на работу, производства открываются, показатели экономики вновь растут.

И впоследствии люди благодарны именно за это. За то, что строгое государство (как родитель) следит, наказывает, но при этом в самый тяжелый момент обязательно поддержит. Это действительно вопрос доверия, как отметили некоторые философы. В большинстве своем люди в условиях ЧС добровольно отдаются на волю государства в разумных пределах, чтобы спасти жизнь сообщества. 

На самом деле проблема не столько в грядущем авторитаризме государств, сколько в незащищенности людей при любом капиталистическом строе, а тем более при транснациональной системе – и в этой критике левые философы совершенно правы. Полностью ошибаются только либералы, поскольку, с их точки зрения, привычный и удобный транснациональный мир рушится, и надо его спасать – с поправкой на экологический дискурс. 

Но и альтернатива ему - открытый мир без границ, только в коммунистических красках -видится совершеннейшей утопией: на примере кризиса мы четко увидели, как каждое государство фактически в одиночку должно было принимать ключевые решения, брать на себя ответственность и в спешном порядке тратить свои средства, строить свои больницы и говорить со своим народом. ВОЗ и другие международные организации едва ли эффективны в момент, когда главным критерием становится умение взять на себя ответственность за конкретную страну, и очертить собственные рамки дозволенной строгости и контроля. Поэтому и левые, и либералы в корне неверно оценивают вопрос границ и суверенитета. 

Но самое главное, о чем зачастую забывают и левые, и либералы – это роль внутреннего переосмысления бытия во время ЧС. Люди встретились сами с собой в четырех стенах, люди начинают понимать, сколько бесполезнего они делали все эти годы, и что по-настоящему важно. Именно в такие моменты могут проявиться героизм врачей, отвага соцработников, человеческая солидарность.

Левые правы в том, что это наш шанс переформатировать систему, и построить на руинах капитализма нечто новое. Что это будет – открытый вопрос. Элементы социализма волей-неволей будут прорываться в нашу жизнь – по крайней мере, в вопросах здравоохранения и самообеспечения. Если эти элементы не предложат сами правительства, их предложат другие группы.

Самым разумным видится усиление суверенитета каждого отдельного государства и налаживание крепких связей, в первую очередь, с соседями, образуя самодостаточный полюс. Это было бы самой эффективной и надежной моделью при любой пандемии.