Польско-Литовский Логос

20.10.2017
Вы, поляки, ошиблись в одном… В вашем дурацком католичестве…

Европейская Сарматия

Арнольд Тойнби в своей схематической таблице цивилизаций говорит о Балтийской цивилизации, включающей территорию Польши, Литвы и Латвии; при этом он считает, что эта цивилизация не состоялась и является абортивной. С его точки зрения, некоторые цивилизации, имеющие предпосылки к  превращению в нечто самостоятельное и самодостаточное, их реализуют, а некоторые, под воздействием различных исторических факторов, нет. Балтийская цивилизация, на его взгляд, относится к числу последних; эта цивилизация могла бы состояться, так как для этого в определенный период истории имелись достаточные геополитические, культурные и этнические предпосылки, но этого не произошло.

Тем не менее, этот регион Европы имеет ряд характерных культурных особенностей, и мы можем кратко рассмотреть их.

Изначально территория Польши относилась к кельто-иллирийскому культурному кругу. В начале I тысячелетия по Р. Х. она была заселена германскими племенами скирами, позднее, готами.

Земли, примыкающие к Балтийскому морю, с эпохи глубокой древности населяли балтийские племена, разделившиеся в IV - III веках до Р.Х. на западные (пруссы, курши, галинды, мазуры, ятвяги, голядь) и восточные (земгалы, селы, латгалы, жемайты, литва). Потомки этих племен до сих пор составляют основное население Литвы и Латвии, а западные балты (совокупно называемые «пруссами») были истреблены или германизированы Тевтонским орденом в ходе «христианизации»[1]. Балты представляли собой древнейший индоевропейский народ, преимущественно земледельческий, сохранивший многие архаические черты за счет того, что в силу географических причин оказался на периферии тех территорий, где развертывались основные события истории – завоевания, строительство и падение Государств, культурные трансформации и т.д. Они занимали обширные земли, включающие всю Померанию и низовье Одера, восточную Польшу вплоть до Буга и Припяти. На Востоке расселение балтов охватывало земли Великороссии вплоть до волги, где у финно-угорских народов Поволжья до сих пор встречаются архаические заимствования из балтийских языков. Самые восточные племена балтов, жившие в районе современной Москвы, назывались «галиндой», «голядь» в русской транскрипции.

Эти земли греческий писатель и географ Птолемей назвал Европейской Сарматией. Границы Европейской Сарматии Птолемей определял так: с Востока Боспор Киммерийский, Меотида, течение реки Танаида и Азиатская Сарматия до земель неведомых, которые начинались за 63 градуса северной широты; с Юга -- Евксинский Понт, римские провинции Нижняя Мезия и Дакия, земля языгов-переселенцев; с запада -- Сарматские горы, Германия и течение Вислы; с Севера - Венедский залив Сарматского океана до 63 градуса северной широты[2].

Балты были одним из народов этой области Северо-Восточной Европы. Они представляли собой ветвь индоевропейской языковой и культурной ветви, сохранившие в языке и обычаях многие чрезвычайно архаические черты. Так, в литовском и латышском языке ясно прослеживается сходство с той языковой формой, на основании которой позднее сложился санскрит. Скорее всего, балты отделились от индоиранских кочевых племен, основавших позднее индийскую ведическую цивилизацию и иранскую цивилизацию, в Средней Азии, на древнейшей стадии единства индоевропейских народов. Та часть индоевропейцев, которая ушла на Северо-Запад от Средней Азии, стали предками балтов.

Вместе с тем, кочевые индоевропейские народы были активными завоевателями и строителями различных Государств на территории Евразии. Вначале эту миссию выполняли скифы, позднее сарматы. В эпоху Клавдия  Птолемея он выделял две Сарматии – Азиатскую и Европейскую, называемую иначе Гиперборейской Сарматией. Для Птолемея это деление имело чисто географический характер, но с этносоциологической точки зрения[3], вполне можно реконструировать этот малоизвестный этап протоистории как систему древнейших Государств под властью сарматской воинской знати, объединившей под своим началом земледельческие этносы Прибалтики и Восточной Европы. То есть Европейскую Сарматию можно трактовать как указание на существование одного или нескольких политических образований, управляемых индоевропейской кастой воинов скифо-сарматского происхождения. Вероятно, эти Государства были в той или иной мере продолжением скифских Государств, куда с древнейших времен входили и земледельцы (скифы-пахари), которые, скорее всего, и были предками славян. В этом случае станет понятным происхождение балтийской знати, которая сохранила свои кастовые отличия от основной массы местного населения; эти отличия свидетельствуют о кочевом быте. Так, воины и князья древних балтов пили молоко кобылиц, тогда как большинство простых жителей употребляли напитки на основе меда[4]. В захоронениях балтийской знати часто находят останки коней и принадлежности профессиональных воинов. Таким образом, можно предположить, что на территории Прибалтики и Польши, а также Западной Руси (правобережной Украины и Беларуси), в древности существовали политические образования, основное население которых было этнически разнородным, включая предков славян, которых некоторые историки считают венедами[5], и которые были объединены политической воинской знатью преимущественно скифско-сарматского происхождения.

Эта теория всплыла в истории Польско-Литовского Государства в XVI веке и получила название “сарматизм”,[6] польские шляхтичи возводили к сарматам свое происхождение и им оправдывали свои привилегии и превосходство над  простым населением. Балты, скорее всего, были одной из важнейших этно-культурных групп Европейской Сарматии, территория которой и совпадает в общих четах с границами Балтийской цивилизации, которая, согласно Тойнби, могла бы стать отчетливой исторической реальностью, но не стала таковой.

Славяне и балты

Западные славяне появляются на территории Польши к концу I тысячелетия. Мы встречаем племена западных полян (от них название страны – Польша, страна полян), лендзян (от них название поляков у соседей-славян: «ляхи»), куявян, поморян, мазовшан, вислян, слензян (в Силезии). Экспансия славян становится важнейшим фактором Южной и Восточной Европы начиная с VI века по Р. Х., и существенно меняет баланс сил и культурную доминанту многих обществ. На Балканах это проявляется в резком росте влияния болгар и сербов. Восточные славяне, предки русских, активно заселяют территорию будущего Русского Государства, а западные славяне – чехи, словенцы и поляки -- распространяются на Северо-Востоке Европы, соседствуя с балтами и несколько оттесняя их в сторону. Восточные племена балтов входят в соприкосновение с древнерусскими племенами, которые их частично ассимилируют. А западные – пруссы – активно борются с поляками и германцами. Все вместе балты отражают и набеги норманнских викингов с моря и с Севера.

Постепенно на основе крупных племенных княжеств западных славян возникают протогосударственные объединения; из этих княжеств основными были княжество вислян в нынешней Малой Польше (район Кракова) и полян в Великой Польше (район Познани).

После завоевания Малой Польши Великой Моравией в 877 году  центром формирования польского государства становится Великая Польша со столицей в городе Гнезно. Первым властителем Польши был князь Мешко I из рода Пястов; именно окрестил в 966 году поляков в католичество. Это стало фундаментальным жестом польской истории. В отличие от других славянских племен – русских, болгар и сербов, поляки выбрали католичество и ориентацию на Папский престол, чему они оставались верны на протяжении всей своей истории. При этом Польша не стала частью Австрийской Империи как некоторые другие славянские народы, принявшие католичество (например, хорваты, словенцы, словаки, до Реформации чехи и т.д.), но подобно Франции сохранила государственную самостоятельность в сочетании с верностью папскому Риму.

Выбор католичества первым польским властителем Мешко стал решающим фактором для всей Балтийской цивилизации, в том числе и для исторической судьбы балтов.

При сыне Мешко Болеславе Храбром Польское княжество достигло вершины могущества. В 1025 году Болеслав  принимает титул короля. После смерти Мешко начинается период ослабления Польши. И лишь при Болеславе II Смелом Польша снова восстанавливает могущество Польши. После смерти следующего короля Болеслава Кривоустого в стране начинается феодальная раздробленность. Согласно «Статуту Болеслава Кривоустого», Польша была разделена на части: Куявия, Мазовия, Силезия, Поморье, Сандомир и т. д. Как раз в это время начинается движение германцев на Восток. Часть польских князей примыкает к немцам: князь Западного Поморья признает себя вассалом германского Императора, а  мазовецкий князь Конрад призывает «Тевтонский орден» для борьбы с пруссами, западными балтами, продолжавшими держаться языческих представлений дольше остальных европейских народов.

Истоки Литвы

Параллельно становлению польской государственности происходит политическое объединение балтов, получивших обобщенное наименование Литва. В русских летописях первое датированное упоминание Литвы в 1040 году. В 1198 году под контроль Литвы переходит русский город Полоцк и с этого времени Полоцкая земля становится плацдармом для геополитической экспансии Литвы на Север и Северо-Восток. Начинаются литовские вторжения в новгородско-псковские, волынские, смоленские и черниговские земли Древней Руси. В 1230-х годах лидирующие позиции среди литовских князей занимает князь Миндовг, который с 1244—1246 официально именуется уже как “великий князь Великого княжества Литвы”. Консолидация Великого княжества Литовского проходила на фоне сопротивления крестоносцам Тевтонского ордена в Пруссии и Ордена меченосцев в Ливонии.

Миндовг по геополитическим причинам в 1251 году устанавливает  отношения с Папой Римским и принимает католичество. Но этот выбор, в отличие от поляков, не стал окончательным. Сын Миндовга Войшелк, отказавшийся от королевского титула, постригся в православном монастыре в монахи и отправился в паломничество на Афон. Бывшие преимущественно язычниками литовцы болезненно воспринимали меры католической христианизации и изгнали католического епископа, доминиканца Вита. В 1255 году Папа Римский Александр IV объявил в Польше, Чехии и Австрии крестовый поход против Литвы. Впоследствии крестовые походы против Литвы объявлялись также еще трижды, последний в 1261 году. Сам Миндовг около 1260 года разорвал мир с Тевтонским орденом и поддержал восстание пруссов против орденской власти. Миндовг отказался от католичества и союза с крестоносцами и совершил в последние годы жизни несколько опустошительных для них походов в Ливонию, Пруссию и Польшу.

В 1316 году после серии усобиц к власти в Литве приходит Великий князь Гедимин, которому удается восстановить территориальное единство и мощь Литвы. При Гедимине, основателе династии, Великое княжество Литовское существенно укрепилось в военном плане, экономически и политически. При том, что великие князья, знать и простой народ оставались язычниками, для распространения христианства в католической и православной формах препятствий не ставилось. После Гедимина снова наступил период раздробленности, но в силу активной позиции князя Ольгерда, единство удалось восстановить, и Литва стала доминирующей державой в регионе. Земли Великого княжества Литовского при Ольгерде простирались от Балтики до Причерноморских степей. В этот период в состав Государства входили современная Литва, вся территория современной Белоруссии, Смоленская область, часть Украины.

Творение королевства

С конца XIII века вновь в Польше также начинают проявляться центростремительные тенденции. Великопольский князь Пржемысл II снова в 1295 году принимает титул короля и пытается утвердить независимость от германцев. В 1320 — Куявский князь Владислав Локетек коронуется в Кракове польским королем и переносит туда столицу. Его сменил первый иноземец на польском престоле король венгерский, король Людовик (Лайош) I Анжуйский. История его дочери Ядвиги, ставшей после него королевой Польши, означает переломный момент в польской и балтийской истории.

После смерти Ольгерда в 1377 году старшим в роде остается его брат Кейстут, но, согласно желанию Ольгерда, он передает власть одному из сыновей Ольгерда Ягайло.

В 1385 году великий князь Ягайло заключает Кревскую унию с Польским королевством, принимает католичество (что было условием Унии) и женится на наследнице польского престола Ядвиге, становясь, таким образом, королём Польши и оставаясь одновременно великим князем литовским. В 1387 году Ягайло официально обращает Литву в католичество.

Так, судьба двух народов и двух Государств сливается. Появляется новое геополитическое, культурное и  историческое образование Польско-Литовское королевство. Оно наследует балтийской и польской линии одновременно, с однозначным выбором католической идентичности, которая уже стала традиционной для Польши, но оставалась чем-то внешним для языческой Литвы. При Ягайле начинаются гонения на православное население, чего не было ранее при вполне веротерпимых языческих правителях Литвы.

Польско-Литовское Государство отныне развивается по пути Западной Европы, устанавливается феодализм, который превращает к началу XVI века королевство в аристократическую Республику, с доминацией шляхетского сословия. Тогда-то и складывается сарматизм как феодальная идеология, согласно которой военная аристократия, шляхта, имеет в Государстве все полномочия, а король рассматривается как первый среди равных[7]. С этого времени термин Речь Посполита становится официальным названием Польши.

Соперник Московии

В эпоху своего возвышения Польско-Литовское королевство становится могущественным соперником поднимающегося Московского царства, с которым оно вступает в исторический спор за контроль над обширным пространством, простирающимся от Причерноморских степей до Балтики, через все западнорусские земли. Здесь мы имеем дело с цивилизационным спором. К Востоку от Польско-Литовского королевства возрастает евразийская цивилизация, наследующая с XV века имперские традиции одновременно – православный византизм и монгольскую кочевую миссию Чингисхана. К западу от этого королевства находится собственно Западная Европа – в первую очередь, Германия, которая также представляет собой нечто отличное от польско-литовской идентичности, но все же гораздо ближе к ней в силу католичества. Но и с русскими у славян поляков и архаических индоевропейцев балтов есть много общих культурных, психологических черт, а также исторических пересечений. Решение это проблемы Востока и Запада и было историческим вызовом для Польско-Литовского Государства, от которого зависело, будет ли оно ядром цивилизации или нет. Теоретически решений было три:

·      полная интеграция в западноевропейский католический мир (через германизацию или, напротив, по модели национального Государства, как в случае католической Франции);

·      переход на сторону православной России, интеграцию в Евразию;

·      сохранение и укрепление собственной идентичности перед лицом Востока и Запада.

Третий путь, если бы он оказался удачно исполненным, и был бы фактом утверждения цивилизационной самобытности. Но этого не произошло. Польша не смогла сделать однозначного выбора ни в ту, ни в другую сторону, но ей не удалось и отстоять свою самобытность в полной мере и, начиная с XVIII века она постепенно утрачивает самостоятельность, и по частям интегрируется в Россию и Западную Европу. Культурная самобытность поляков и литовцев сохраняется, развивается наука, философия и искусство, но утрата политической независимости дублируется размытой идентичностью: поляки и литовцы осознают себя чужими и в европейском контексте, и в контексте Российской Империи. Самобытная сарматская шляхетская Польша, горделивая и трагическая, властная и задумчивая, окрашенная балтийским созерцательным индивидуализмом, не смогла воплотить себя в ясную и самостоятельную форму. Поэтому она может рассматриваться как пограничное явление между цивилизацией Западной Европы и особой евразийской цивилизацией, о которой речь пойдет позднее.

Польская философия: в тени Европы

Польская философия в Средневековье развивалась в контексте общекатолического культурного пространства. В эпоху спора об универсалиях в Польше многие разделяли номиналистские позиции (например, Ян из Кенты, позднее Ян Шиллинг, краковский ученик известного номиналиста Жака Лефевра д’Этапль Гжегош Ставишенский и т.д.), но все же преобладали томистские настроения (Ян из Глогова, Якуб из Гостинина, Михаил Фалькенер и т.д.). Особостью в этот период является тот факт, что один из крупнейших схоластов Средневековья Альберт Великий преподавал в Краковском Университете, оставив там школу, сочетающую аристотелизм с некоторыми платоническими сюжетами. В эпоху Возрождения неоплатонические тенденции из Флоренции дошли до Польши в лице платоника Адама из Ловича.

В эпоху Просвещения польские мыслители следовали за французской и, в меньшей степени, английской интеллектуальной модой, и хотя общество в целом было весьма консервативным, польские философы и ученые стремились соответствовать западноевропейским стандартам. Это привело к распространению в Польше номинализма, механицизма, и позднее прогрессизма, материализма, атеизма, либерализма и демократии. Модернизация польского общества носила не глубокий характер, но в целом польская культура следовала во всем за логикой общеевропейской истории. Поляки мыслили себя неотъемлемой частью Европы, и разделяли ее историческую судьбу и идентичность. Показательно, что в отличие от немецкой культуры Модерн поляками не рассматривался как историческая катастрофа. Более того, он виделся им как прогресс и открытие новых исторических возможностей. Поэтому черный Логос Модерна проникал в польское общество в целом легко и беспрепятственно. Характерная для польской культуры славяно-балтийская депрессивность имела качественно иные причины и формы, нежели сожаление о «сумерках богов». Мы поймем это лучше, если обратим внимание на то философское и культурное направление, которое является по-настоящему оригинальным и стремится отчетливо и концентрированно выразить особенность исторической судьбы поляков и их Dasein. Речь идет о «польском мессианизме».

Миссия сарматов: Польша на страже Европы

Еще в XVI веке в Польше складывается течение сарматизма, о котором мы уже упоминали, утверждающее сарматское происхождение польской и литовской знати. Впервые о сарматизме начал писать польский историк Ян Длугош (1415—1480). Сарматизм проявился в политической консолидации феодальной элиты, стремившейся ограничить монархическую власть короля, в культуре и даже в одежде, так как типичная одежда польского аристократа – жупан, контуш и т.д. были стилизованы под «восточную» моду. Позднее в живописи сложилось целое направление -- сарматский портрет. Сарматизм, кроме того, обосновывал близость польского и литовского дворянства, возводя их к общим сарматским предкам.

В этом течении содержались семена будущей национальной идеологии, основанной на том, что у поляков и литовцев есть особая историческая миссия, отличающая их от соседних народов.

В 1633 году об исторической миссии поляков заговорил францисканский монах Войцех Деболецкий, предсказавший победу над турками и мировое господство славян, объединенных под началом поляков.

Миссия поляков мыслилась в католико-европейском ключе как сохранение католической Европы перед лицом

·      османских сарацин (особенно после того, как в 1683 году в   крупномасштабном сражении польско-австрийско-германские войска под командованием Яна III Собеского, короля Польского и Великого князя Литовского победили турок, освободив Вену),

·      прусско-скандинавских протестантов (эта тема была особенно актуальна в период захвата Польши шведами) и

·      православных московитов (здесь традиции вражды уходят в далекий период возникновения конкурирующих друг с другом Русского и Польского Государств).

Польша была призвана защитить и сохранить Европу от угрозы с Востока. И это было главной составляющей польской идеи на всех исторических этапах, начиная с сарматизма. Здесь всплывали глубокие исторические и цивилизационные противоречия между двумя Европами – Западной и Византийской, две европейские идентичности. И Польша однозначно помещала себя на сторону Европы Западной. Неприязнь к Византии множилась на ужас перед кочевыми народами степи, что порождало образ двойного зла в лице Московского царства и тех Государств, которые выступали его геополитическими преемниками. В Средневековье это формулировалось как «католический Запад против восточных схизматиков» -- на религиозном уровне, а на политическом -- как «свободная феодальная Республика против жестокой и непросвещенной тирании» (в этом ключе построена полемическая переписка Московского царя Ивана IV с князем Курбским, сбежавшим в Литву, где Курбский противопоставляет «польский», шляхетский идеал «московскому). В эпоху Модерна этот антагонизм несколько изменил формулировку: «Польша -- форпост прогресса и демократии, просвещенного современного общества против реакции, темного прошлого и авторитаризма».

Польское мессианство: Христос народов

После драматических разделов Польши в XVIII веке она утратила независимое политическое существование, а ее народ оказался примерно в том же положении, что православное население Западной Руси после Кревской унии, когда литовская знать позволила католическим властям и польскому дворянству свободно угнетать «восточных схизматиков» в вопросах исповедания и в отношении их социального положения. Роли поменялись, и те, кто мыслили себя «защитниками Европы», оказались в подчинении у тех, от кого они были призваны эту Европу защищать. Это нанесло колоссальный удар по польскому национальному самолюбию и стало причиной той культурной депрессии, о которой мы упоминали. Польское общество стало осмыслять причину того, что в сам разгар Модерна в Европе, оно оказалось под властью консервативных и совершенно не «европейских» московитов. Это потребовало переосмысления польской миссии. Из этого переосмысления родилось новое польское мессианство, на сей раз отягощенное трагическими чертами. В этой новой версии страдания, боль, отчаяние и поражение стали важнейшими мотивами национальной идентичности. Польша отныне сравнивалась с «Христом», распятым между циничными европейскими державами и Империалистическими «восточными схизматиками», униженная, захваченная, покоренная и преданная. Так возникает идея «Христа народов» или «Христа Европы», которая становится новой польской идеей.

Анджей Товянский: Круг Божьего Дела

Одним из первых провозгласил теорию польского мессианизма философ-мистик Анджей Товянский (1799 – 1878), считавший себя пророком и ясновидцем. Товянский утверждал, что к нему в 1939 явился сам «Святой Дух» и «Богородица» и призвали его стать «свидетелем Апокалипсиса». Через год он  прибыл в Париж, где основал мистическую секту «Круг Божьего Дела» (Koło Sprawy Bożej).

Товянский учил, что у всех народов есть свои миссии, передаваемые ангелами по мистическим «колоннам» и осуществляемые через избранных личностей. По теории  Товянского, Польша — есть страна-Мессия, и польский народ есть «коллективный Христос», посланный в мир, чтобы своими страданиями «искупить грехи рода человеческого». За это Польша и распята. Поляки оказались в рассеянии, как и ветхозаветные евреи, но им предстоит собраться в Польше снова и, пройдя все муки ада, возродить народ и осуществить свою миссию. Настанет час, когда Польша воскреснет, и это станет концом мира.

Самого себя Товянский причислял к пророкам польского возрождения, и полагал, что в исполнении предназначения Польше должны помочь французы. В частности, Наполеона Бонапарта он считал также «посланцем небес».

Согласно учению Товянского, есть три избранных народа – поляки, французы и евреи. Им предстоит в будущем править миром.

Хёне Вронский: абсолют и польская судьба

По всей видимости, совершенно самостоятельно, но следуя той же логике,  полностью аналогичную теорию развил другой польский философ, ученый, математик и мистик Хёне Вронский (1776 – 1853), назвав ее «мессианизмом» или «параклетизмом», от греческого слова παράκλητος, «Утешитель», как в христианской традиции принято именовать Святого Духа. Вронский явно продолжает иоакимитскую теорию трех царств или «Третьего Завета», в которой будущий социальный порядок описывается как «царство Святого Духа», то есть «Параклета». Вронский утверждал, что в 1805 году ему открылся «Абсолют», который изменил его сознание, и отныне он мог постичь любые тайны – истории, философии, культуры, математики и иных позитивных наук. Вронский старался облечь свои откровения в математические формулы, что создавало сложности при их интерпретации. Также он посылал многочисленные письма французским и русским Государям с объяснением того, как им следует строить оптимальным образом свою политическую систему. Рекомендации иллюстрировались сложнейшими математическими формулами и мистическими предсказаниями.

Вронский положил в основание своей философии учение об Абсолюте, который, однако, не является полностью отвлеченным началом, никак не соприкасающимся с миром и человеком, но действует в мире сквозь человека. Эта вечность, данная нам в становлении, и есть творческое содержание человеческого бытия. Человек есть выражение Абсолюта, форма его развертывания[8]. И поэтому творчество и знание человека не принадлежат ему самому, но являются синергетическим сотворчеством с Богом. По сути, между Богом и человеком нет антагонизма: Бог хочет, чтобы человек постигал и творил, так как, постигая и творя, он творит сам Абсолют. Вронский полагал, что можно и должно открыть «абсолютный генетический метод» или «Закон Творения», основанный на «непосредственном усмотрении» внутренней сущности Абсолюта.

Мессионизм Вронского носит не просто польский, но славянский характер. Вронский считает, что романский рационализм и германская философия исчерпали себя, и что западноевропейская культура и наука завязли в  исторически накопленных противоречиях и ложных оппозициях. Только славянский гений, по мнению Вронского, может и должен вывести человечество на новый виток, когда Абсолютное может быть эмпирически воспринято и осмысленно. При этом положение Польши в составе Российской Империи он понимал не как трагическое поражение, но как возможность нового исторического синтеза – объединения католической религии и русской монархии. Будучи польским патриотом и ревностным католиком, Вронский, служивший некоторое время в русской армии под началом Суворова, любил Россию и не мыслил судьбы поляков вне ее.

Таким образом, польский мессианизм в версии Вронского существенно отличается от концепций Товянского, которого, кстати, Вронский обвинял в плагиате.

Адам Мицкевич: польский пилигримаж к свободе

Высшего расцвета польский мессионизм (по версии Товянского) достигает в величайшем польском поэте Адаме Мицкевиче[9] (1798 – 1855). Так как Мицкевич родился на территории Литвы, то литовцы считают его своим национальным поэтом, а поскольку теперь эта территория входит в состав Беларусии, то белорусы считают его белорусским поэтом. Матерью Мицквевича была крещеная еврейка (Барбара Майевска) из семьи последователей еврейского псевдо-мессии Якоба Лейба Франка, который, по стопам другого псевдо-мессии Саббатаи Цви, провозгласил необходимость «священного предательства», то есть оставление иудеями своей религии и перехода в католичество (как Саббатаи Цви перешел в ислам). Жена Мицкевича, Целина Шимановска, также принадлежала к франкистскому роду (Воловские, до крещения их предок носил фамилию Шор). Она имела видения и считала себя Духом. Психическое расстройство привело ее в Париже в дом для умалишенных, где испытывали очень жестокие методы лечения, откуда ее спас Анджей Товянский, сам периодически имевший видения аналогичного рода.

Эта подробность имеет значение, поскольку движение франкистов было мессианским по своей природе, рассматривало современность как эсхатологическую эпоху и проецировало традиционную еврейскую веру в машиаха на современные европейские условия. Кроме того, в центре еретической секты франкистов стоял культ женщины, а посвященные практиковали оргиастические ритуалы. В ходу было почитание «женского мессии», в роли которой одно время признавали дочь Якоба Франка, основателя секты, Еву Франк. Последователи Франка активно переходили в католичество, и это автоматически гарантировало им по польским законам дворянства. Так, в польское шляхетство XVIII – XIX веков проникло значительное количество евреев, как правило, менявших свои имена на польские, способствовавших распространению идей польского мессианизма. Пример Мицкевича – самый яркий[10].

Мицкевич разделял идеи Товянского, и в своих стихах и пьесах он описывает идеалистические образцы польского и литовского быта («Пан Тадеуш»), величие и глубину национальных характеров, древние обычаи (так, в поэме «Дзяды» приводится дохристианский обряд «кормления покойников», который, по мысли Мицкевича, служит примером связи поколений), героизм польско-литовского сопротивления «москалям» и ужасы подневольного существования. Его знаменитая поэма «Польской матери» заканчивается трагическим предложением польским матерям приучать своих детей с малолетства к цепям, которые им предстоит носить в течение всей жизни. В своих теоретических публикациях (например, “Книга народа польского и пилигримажа», «Kśięgi narodu polskiego i pielgrzymstwa”[11]) он развивает эти же темы в историко-философских терминах.

Мицкевичу принадлежит ряд «пророчеств». Так, он полагает, что в середине XIX столетия Польша и Литва получат независимость, а в дальнейшем Европа объединится вокруг Франции и Польши на базе идей Просвещения, что станет началом «новой эры», когда поляки выполнят свою миссию.

Показательно, что смерть настигает Мицкевича в Стамбуле, куда он приехал с целью способствования созданию еврейского батальона, который должен был принять участие в том, что он считал «финальной битвой» -- Крымской войной против России, в ходе которой, как он считал, его пророчествам об освобождении Польши суждено было сбыться.  Участие евреев в войне с Россией обладало для Мицкевича символическим значением, так как, с точки зрения польского мессианизма Товянского, избранные народы – это поляки, французы и евреи, и поэтому все они должны быть едины в борьбе с «оплотом зла и притеснения» (царской Россией). В этом также, скорее всего, сказались франкистские корни Мицкевича, так как в Османской Империи существовала самая большая группа саббатаистов, откуда вышел основатель европейской версии еврейского гетеродоксального мессианства Якоб Франк. В реализации плана Мицкевича остановила лишь смерть.

Идеи весьма сходные с идеями Мицкевича разделяли многие польские философы и поэты – например, философ Бронислав Трентовский (1808-1869), поэты Сигизмунд Красинский (1812—1859),  Юлиуш Словацкий (1809—1849) и другие. Польский мессианизм в политике вдохновлял уже в ХХ веке гетмана Пилсудского и позднее «Солидарность».

Болеслав Лесьмян: метафизика отсутствия

Польский «черный романтизм» представляет собой особое явление, так как здесь историческая депрессия выходит за рамки рациональных границ и разрывает связи с надеждой на будущее возрождение и освобождение Польши и Литвы. В польско-литовском «черном романтизме» поэты делают решительный шаг от того, чтобы сопрягать аномальное положение дел в мире с историческими обстоятельствами и обобщают трагическое переживание бытия до абсолютных пропорций.

Тщета и ужас в структуре польского экзистирования оказываются не просто следствием исторической несправедливости, но обнаруживаются как проникновение в темную тайну мироздания. Польский мессианизм переходит здесь в эсхатологический гностицизм, причем подчас начисто лишенный спасительного измерения.

Одним из самых выразительных и проникновенных представителей этого направления в польской литературе является поэт Болеслав Лесьмян (1877 -- 1937)[12]. Лесьмян является одним из самых авангардных поэтов, создающий трагический, экзистенциально насыщенный мир, в котором мягко свирепствует отчаяние. Приведем одно из самых выразительных его стихотворений «Девушка», которое можно считать его творческой и философской программой

 

Девушка

 

Двенадцать братьев, веривших в сны, исследовали стены со стороны сновидений,

А за стеной плакал голос,

Девичий голос жалкий и пропадающий.

 

И они полюбили этот голос, в своих тщетных мыслях о девушке,

И они гадали о форме ее губ, из которых исходит умирающее пение печали…

 

И они сказали о ней: «она плачет, поэтому она существует!», И они не сказали ничего больше,

И они перекрестили весь мир –

И в тот момент мир задумался…

 

Они схватили молоты в крепкие  ладони и стали бить в стену острыми ударами!

И слепая ночь не ведала, кто человек, а кто молот?

 

О, дай же сокрушить нам холодный камень, прежде чем смерть покроет Девушку своей ржавчиной! –

Так, стуча в стену, сказал двенадцатый брат остальным одиннадцати.

 

Но напрасен был их труд, напрасны напряжение плеч и усилия!

Они отдали свои тела тому сну, который их искусил!

 

Грудь разломилась, кость треснула, руки сгнили, лица побледнели…

И все они умерли в один и тот же день, и ночь была на всех одна.

 

Но тени мертвых – Боже мой! –

Не выпустили молотов из ладоней!

И только иначе потекло время

И иначе раздавался звук молотов…

 

И этот звук все еще звенит вперед! И он звенит назад! И ввысь гремит при каждом громовом повороте!

И не ведала слепая ночь, кто здесь тень, а кто молот?

 

«О, дай же сокрушить нам холодный камень, прежде чем смерть покроет Девушку своей ржавчиной!» –

Так, стуча в стену, сказала

двенадцатая тень остальным одиннадцати.

 

Но тени внезапно потеряли свою силу, ведь тень не может противиться темноте!

И они снова умерли, так как никогда нельзя умереть  достаточно.

 

Никогда не достаточно и никогда так, как умирающий хотел бы умереть!...

И исчезла вещь, и исчез след,

И повествование о них закончено!

 

Лишь храбрые молоты – о, Боже мой! – не поддались на нежную жалобу!

И сами по себе стали стучать в стену, били сами своей медью!

 

Они били в мрак, они били в свет,

И истекали человеческим потом!

И не ведала слепая ночь, чем был молот, когда он не был молотом?

 

«О, дай же сокрушить нам холодный камень, прежде чем смерть покроет Девушку своей ржавчиной!»

Так, стуча в стену, сказал

Двенадцатый молот остальным одиннадцати.

 

И рухнула стена, и эхо тысячами голосов потрясло горы и долины!

Но за стеной – ничто и ничто!

Ни живой души, ни Девушки!

 

Нет ничьих глаз, ничьих губ!

И ничьей судьбы в цветах!

То ведь был голос и только – голос и ничего не было, кроме голоса!

 

Не было ничего, только плач, и печаль, и мрак,

И неведение, и утрата!

Таков мир! Недобрый мир!

Почему же нет иного мира?

 

Для откровенно обманчивых снов

Для увядающих в ничто чудес,

Могучие молоты легли в ряд

В знак прекрасно выполненной работы.

 

И был ужас внезапного молчания!

И была пустота в целом небе!

А почему же ты издеваешься над той пустотой,

Когда эта пустота над тобой не издевается? [13]

Dziewczyna

 

Dwunastu braci wierząc w sny, zbadało mur od marzeń strony,

A poza murem płakał głos, dziewczęcy głos zaprzepaszczony.

 

I pokochali głosu dźwięk i chętny domysł o dziewczynie,

I zgadywali kształty ust po tym, jak śpiew od żalu ginie...

 

Mówili o niej: " Łka więc jest!" - i nic innego nie mówili,

I przeżegnali cały świat - i świat zadumał się w tej chwili...

 

Porwali młoty w twardą dłoń i jęli w mury tłuc z łoskotem!

I nie wiedziała ślepa noc, kto jest człowiekiem, a kto młotem?

 

"O, prędzej skruszmy zimny głaz, nim śmierć Dziewczynę rdzą powlecze" -

Tak, waląc w mur, dwunasty brat do jedenastu innych rzecze.

 

Ale daremny był ich trud, daremny ramion sprzęg i usił!

Oddali ciała swe na strwon owemu snowi, co ich kusił!

 

Łamią się piersi, trzeszczy kość, próchnieją dłonie, twarze bledną...

I wszyscy w jednym zmarli dniu i noc wieczystą mieli jedną!

 

Lecz cienie zmarłych - Boże mój! - nie wypuściły młotów z dłoni!

I tylko inny płynie czas i tylko młot inaczej dzwoni...

 

I dzwoni w przód ! I dzwon i wspak! I wzwyż za każdym grzmi nawrotem!

I nie wiedziała ślepa noc, kto tu jest cieniem, a kto młotem?

 

" O, prędzej skruszmy zimny głaz, nim śmierć Dziewczynę rdzą powlecze!" -

Tak, waląc w mur, dwunasty cień do jedenastu innych rzecze .

 

Lecz cieniom zbrakło nagle sił, a cień się mrokom nie opiera!

I powymarły jeszcze raz, bo nigdy dość się nie umiera...

 

I nigdy dość, i nigdy tak, jak tego pragnie ów co kona!...

I znikła treść - i zginął ślad - i powieść o nich już skończona!

 

Lecz dzielne młoty - Boże mój - mdłej nie poddały się żałobie!

I same przez się biły w mur, huczały spiżem same w sobie!

 

Huczały w mrok, huczały w blask i ociekały ludzkim potem!

I nie wiedziała ślepa noc, czym bywa młot, gdy nie jest młotem?

 

"O, prędzej skruszmy zimny głaz, nim śmierć dziewczynę rdzą powlecze!" -

Ta, waląc w mur, dwunasty młot do jedenastu innych rzecze.

 

I runął mur, tysiącem ech wstrząsając wzgórza i doliny!

Lecz poza murem - nic i nic! Ni żywej duszy ni Dziewczyny!

 

Niczyich oczu, ani ust! I niczyjego w kwiatach losu!

Bo to był głos i tylko - głos, i nic nie było, oprócz głosu!

 

Nic - tylko płacz i żal i mrok. i niewiadomość i zatrata!

Takiż to świat! Niedobry świat! Czemuż innego nie ma świata?

 

Wobec kłamliwych jawnie snów, wobec zmarniałych w nicość cudów,

Potężne młoty legły w rząd na znak spełnionych godnie trudów.

 

I była zgroza nagłych cisz! I była próżnia w całym niebie!

A ty z tej próżni czemu drwisz, kiedy ta próżnia nie drwi z ciebie?

 

В этом стихотворении содержатся в сжатом виде основные линии «черного романтизма» Болеслава Лесьмяна:

·      плавный переход от живых существ к неживым предметам и теням, как указание не столько на жизнь объектов, сколько на бессмысленность человеческой жизни (в данном случае это молоты, в балладе «Пила» -- это пила, становящаяся возлюбленной главного героя и т.д.);

·      трагическое ощущение того, что мир как таковой есть чистое ничто, но никакой альтернативы ему тоже не существует (Nic - tylko płacz i żal i mrok, i niewiadomość i zatrata! Takiż to świat! Niedobry świat! Czemuż innego nie ma świata? );

·      тонкий лиризм смерти и разложения (Łamią się piersi, trzeszczy kość, próchnieją dłonie, twarze bledną... I wszyscy w jednym zmarli dniu i noc wieczystą mieli jedną!);

·      обреченность высокого стремления перед лицом спокойного движения бездны (в стихотворении «Бездна» она названа «скулящей и мечущейся»);

·      триумф вещи или существа, обнаруживаемый в моменте  ее абсолютного отсутствия (в стихотворении «Песни Василисы Премудрой», написанном Лесьмяном по-русски, а русским он замечательно владел, он обобщает это в философско-поэтических констатациях высшего напряжения: «Я та, которой нет, – но есть мои мечтанья, /И слышен шепот мой повсюду – на цветах,/ Не чужд и мне живой огонь существованья, /И Богу я могу присниться в небесах!/ Я знаю суетность разгаданных заклятий/И дивно не хочу быть видимей Любви,/ И, как она, живу – вне жизни, вне объятий! /Я – только сон во сне! Я – бред в твоей крови!(…)  И дружбою своей до гроба и загробной / Дарят меня давно богатыри всех стран!/ Люби меня за то, что я жизнеподобна, – /За то, что нет меня, царевич мой Иван!”[14])

Поэтическая философия Лесьмяна состоит в метафизике отсутствия. Для него ничто видится как позитивная онтологическая категория: если кого-то или чего-то нет, значит, то, чего нет, лишено темной материальной составляющей, расковано, свободно, предоставлено самому себе и движению творческого духа. Ничто созидательно само по себе; не человек творит из ничто и не Бог – ничто развертывается само по себе как бездна, чтобы тут же вернуться к своему легкому и светлому отсутствию.

Отсюда рождается дуализм поэтической вселенной Болеслава Лесьмяна: трагическому и тонкому движению отсутствия, развертывающего и свертывающего дрожащие миры (с точки зрения Лесьмяна, природа выдумана, самой по себе ее не существует), противостоит насмешливая горилла, описанная в одноименном стихотворении. Горилле непонятно волнение существ – орла, медведя -- перед лицом ничто; ничто гориллу не волнует. И лишь когда к горилле приходит ее смерть, она начинает догадываться о том, что она что-то упустила. Но смерть ее жалобные ужимки не трогают – как не трогали гориллу мучения великих зверей, рвущихся к невозможному. И смерть холодно наступает горилле ногой на грудь. Ничто не имеет никакого значения, но именно оно придает значение всему. Его спокойно можно игнорировать вплоть до одного единственного момента: момента смерти, когда каждый с ним в полной мере познакомится. Поэтому поэту и философу следует поторопиться со смертью, чтобы прожить свою жизнь по-настоящему. Это позволит ничто работать сквозь поэта легко и свободно, без отсылок к темным материальным массам, ограничивающим его движение. Если мы свободны только в смерти, то пусть смерть живет сквозь нас уже сейчас, и тогда мы будем свободны всегда, считает Лесьмян. Метафизика отсутствия порождает пространство магического нигилизма, где несуществование становится формой наиболее тонкого и интимного проживаемого бытия. Когда Лесьмян говорит, что нет Бога и богов, нет Любви и сада, нет Девушки и нет тех, кто ее любит и стремится освободить, он не просто вычеркивает все это, но наделяет особой тонкой пронзительной экзистенцией, радикально освобожденной от предрассудков, темных сомнений, вожделений, утилитарных калькуляций или столкновений. Если современность настаивает на то том, что ничего из того, во что верит и чем живет поэт, мистик, гностик, визионер, не существует, в конце концов, черный романтик с этим соглашается. Хорошо, пусть не существует. Но в таком случае, это несуществование, это ничто и есть самое ценное. Не стоит ломать копий, если все настаивают, что этого нет, поэт сдается – да, хорошо, нет. Есть только горилла. Ладно. Путь так. Но в этом случае поэт переходит на сторону небытия и аргументом в этой смене лагеря является смерть. Пока жизнь длится, права горилла. Но в миг последнего вздоха к ней придет вместе со смертью поэт, стоя в стороне, спокойно наблюдая изменение ее лица. Поэт -- тихий друг великого ничто.

Такая позиция Болислава Лесьмяна едва ли может быть однозначно квалифицирована в рамках классической онтологии. У нее есть много общего с Хайдеггером, так как Dasein определяется отношением к смерти, и ничто стоит в центре внимания Хайдеггера. Поэтому с определенной степенью приближенности можно отнести ее к особому виду визионерской феноменологии. Есть определенное сходство с буддистской философией, утверждающей, что в центре вещей расположена пустота. Но в целом в контексте польской культуры Болеслав Лесьмян может быть рассмотрен как выразитель польской депрессии в ее чистом экзистенциальном виде. На сей раз, эта депрессия оторвана от краха мессианского замысла и выступает сама по себе. Но вместе с тем она глубинно связана с внутренними пластами польской души. Можно предположить, что в поэзии Лесьмяна наиболее концентрировано и эмпирически точно выступает польский Dasein.

Ненасыщенность Станислава Виткевича

Другим поэтом, писателем, философом, драматургом и художником, относящимся к той же плеяде «проклятых поэтов», был Станислав Игнаций Виткевич (1885-1939). Он считается одним из основателей польского авангарда.

Виткевич, как практически все основные польские художники и  мыслители, испытал на себе влияние польского мессианизма, но осмыслил его в гротескных и пессимистически-профетических тонах. Его главным произведением считается роман «Ненасыщаемость»[15], где он излагает свои философские, геополитические и эстетические взгляды в систематизированной форме на фоне драматических событий, олицетворяющих в галлюцинативно-онейрическом контексте судьбу Польши.

Главный герой романа барон Каппен проходит через разные среды современной ему Польши, описанной в некотором вневременном срезе, сочетающем настоящее, будущее и вечное, и пытается выстроить на основании абсурдных и сбивающих с толку ситуаций личный взгляд на жизнь и самого себя. Но общество, в котором он оказывается, фундаментально и неизлечимо больно. В нем самом концы с концами совершенно не сходятся: социальные отношения перепутаны, аристократия развалена, грубые пролетарские и крестьянские низы бессмысленны и хаотичны; отношения между полами первертны, и на пределе эротического старческого остывания лишь извращения способны слегка разогнать усталость и индифферентность – молодость здесь ничего не меняет, молодые столь же мертвы и холодны, как и выжившие из ума старики-извращенцы; религиозная идентичность, католичество, рушится под ударами нигилизма и материализма, оставляя после себя зияющую пустоту; экстравагантные увлечения западноевропейской (рационализм, нигилизм, прагматизм, декаданс) и восточной (спиритуализм, наркотические медитации, секты) культурами еще более сбивают с толку; все различия между героизмом и верностью, низостью и предательством стерты. Это портрет Польши в последней фазе своего исторического бытия, конец польского пути.

Геополитический контекст воображаемой романом «Ненасыщаемость» ситуации таков:

Во всем мире царит геополитический хаос. Москва переходит из рук красных к белым, в Европе установился повсеместно фашизм, напоминающий коммунизм, а кое-где коммунизм, неотличимый от фашизма. Сама Польша сохраняет демократию, в центре которой выстраивает вполне фашистский режим блистательный харизматический психопат-диктатор Космолукович, волевой грубый перверт-садист, огромной энергии… Но с другой стороны, аморфный синдикат Национального Спасения тянется то ли к большевизму, то ли к общенациональному самоубийству, и не прочь при этом ликвидировать Космолуковича. Польша представляет собой форму декадентского кокаинического хаоса, в котором запрессовались все парадоксы и нерешенности европейской цивилизации – в других странах, где воцарился фашизм или большевизм, эта цивилизация фактически отменена, по меньшей мере, мертвецки заморожена.

Русская графиня Тикондерога, отличающаяся, как и другие персонажи романа, декадентскими вкусами и анормальными пристрастиями, пытается объяснить, как Польша оказалась в таком состоянии. Она говорит:

«Вы, поляки, ошиблись в одном… В вашем дурацком католичестве… Будь вы, как мы, русские, под Византией, все ваши комплексы испарились бы в два счета… Православие дало новую ось, где славянство может, наконец, разогнуться во весь свой размер… Вы же погрязли в антиномиях, сформулированных ложно, врагами истины… Если душа плачет, как у нас, славян, она должна убивать, спокойно и гордо, без оглядки…»[16]

Весьма своеобразная, впрочем, апология византизма, православия и славянофильства.

Единственные, кто не теряют головы в этом крахе Европы, это китайские войска. Они провозгласили желтую эру, ввели западный алфавит и осознали, что ранее считавшееся их недостатком (созерцательность, коллективизм), является их главным достоинством. Придя к этому выводу, китайцы двинулись желтой стеной на Запад. Повторяя траекторию орд Чингиза, китайцы покоряют Россию. В конце романа они возьмут Москву и перейдут Одер, чтобы столкнуться с непобедимой армией гения войны польского генерала Космолуковича.

Ситуация осложняется тем, что Польша пронизана сетью агентов нового духовного учения Мурти Бинга, учащего о том, как при помощи особых психоделических веществ достичь состояния «дуального единства». Это подрывает дух. Позже выяснится, что секта – всего лишь инструмент китайской инвазии, усыпляющий бдительность.

В конце романа наступает развязка мировой истории: решающая битва генерала Космолуковича с подступившими к Польше китайцами. В этой сцене сосредоточена вся сущность польского мессианизма. Польша -- последний рубеж западной цивилизации, и пусть эта цивилизация, равно как и Польша, находится в ужасающем упадке, кажется, что верность своей роли щита перед Евразией, последнее, что может придать смысл польскому и европейскому бытию в целом.

Генерал-диктатор Космолукович накануне сражения оказывается перед дилеммой, так как ситуация выглядит обреченной. Все приближается к фундаментальному решению. Польские войска выстроены напротив китайской армии. Все наготове. Рука Космолуковича поднимается, чтобы сейчас дать сигнал к бою…

Внезапно Космолукович произносит: «Приказ по армии всем сдаваться китайцам». «Во имя человечества», спокойно добавляет он, расстреливая в спину один польский батальон, поднявшийся против китайцев вопреки приказу о капитуляции. Китайский посланец приглашает Космолуковича в ставку, чтобы отметить “мудрое и человечное решение о прекращении сопротивления”.

Обед. Главнокомандующий китайской армией Ванг поднимает тост:

«Милый генерал Космолукович! Человечество оценит Ваш жест. Вы избавили тысячи людей от страданий и смерти. Мы несем не просто китайскую идею – мы сторонники арио-монгольского смешения. И расы Запада и расы Востока по отдельности исчерпали свой творческий потенциал в истории – вы по-своему, мы по-своему. Нас может спасти только смешение. Тот строй, который мы, китайцы, несем миру, основан на смешении – желтые смогут отныне жениться только на белых, а белые только на желтых. Так мы выведем новую расу, которая будет веселей и яростней, чем мы. Есть ли у Вас, Космолукович, жена, любовница? Да? Теперь они должны принадлежать мне. Я бы дал Вам желтых женщин, но мы расцениваем Вас как слишком большого индивидуалиста. А индивидуализм не совместим с арио-монгольской этикой. Поэтому Вам придется отрубить голову. За Вас, доблестный генерал!»[17]

Голову отрубают. Этим кончается история Польши, история Европы, история Запада.

Роман написан в 1930 году, а спустя 9 лет в 1939 году Виткевич бежит от нацистской оккупации в Восточную Польшу. На сей раз, угроза пришла с Запада. Когда же Виткевич узнает, что 17 сентября в Польшу вторглись советские войска, он на следующий день принимает смертельную дозу наркотиков, пытается вскрыть себе вены. Так, он гибнет в той же самой ситуации, которую описал в своем романе. Его судьба, как и судьба Мицкевича и других польских патриотов и мистиков, была настолько жизненно связана с судьбой Польши, что одно без другого он помыслить себе не мог.

Личный крах Виткевича был для него финалом исторической драмы несостоявшейся цивилизации, призванной выполнить эсхатологическую миссию, но не справившейся с этим. Отсюда глубинная неизбывная горечь польской экзистенции, достигающая предельных сфер черного отчаяния.

Польско-литовский (балтийский) культурный круг в философской карте Европы

Беглое рассмотрение различных сторон польско-литовской истории и мысли в их силовых моментах приводит к некоторым выводам с точки зрения философской карты Европы.

1.Народы балтийского культурного круга относятся к индоевропейской группе по языку и культуре, а следовательно, в той или иной степени, несут на себе печать трехфункциональной системы и солярного патриархата. Это предопределяет глубинные корни поляков и литовцев. Сарматизм исторически представляет собой акцентирование воинской составляющей индоевропейской модели, то есть усиление второй функции перед лицом первой и третьей, что создало самобытность польско-литовского социально-политического типа, воплотившись в феодально-аристократической системе.

2.Балтийский ареал является составной частью Западной Европы и находится в прямой зависимости от ее Логоса. Этот выбор был предрешен принятием католичества вначале польским королем Мешко, а затем в Кревской Унии литовским великим князем Ягайло, королем Польши и Литвы. Следовательно, основные процессы, проходящие в Западной Европе в Средневековье и в эпоху Модерна, так или иначе, сказывались и на этом регионе.

3.В силу удаленности этих земель от основного пространства Западной Европы и этнокультурной специфики соучастие в общеевропейской культуре было спорадическим и фрагментарным, что выразилось в пассивном, реактивном восприятии модернизации и в сохранении многих архаических черт в культуре (например, обращение к народной мифологии в «Дзядах» Мицкевича).

4.Польский мессианизм представляет собой национальную идеологию эсхатологического толка, структурно близкую к иоакимитским теориям «Третьего Царства», но перетолкованную в особом -- славянском -- ключе. Этот мессианизм неразрывно связан с мыслью об общеевропейской судьбе и культуре, и чаще всего (хотя и не всегда) ориентирован против византийско-православной и евразийской цивилизации соседней России. Антагонизм Польша (Литва) – Россия является структурообразующим элементом идентичности этого культурного круга.

5.Экзистенциальной особенностью балтийского пространства является повышенный пессимизм и фрустрация, отчасти исторически обусловленные  неудачей в построении особой цивилизации, отчасти не имеющие никакой внешней причины и проистекающие из особого трагического и даже нигилистического настроя, свойственного полякам и литовцам самим по себе.

С точки зрения ноологии, мы видим в польско-литовской культуре явное преобладание дионисийских и кибелических черт при почти полном отсутствии вертикального солярного аполлонизма – платонический вектор в культуре этих народов встречается чрезвычайно редко. С другой стороны, привнесение из Франции, частично из Англии, парадигм Модерна, черной философии материализма, индивидуализма и позитивизма здесь большого сопротивления не повстречало, что видно в успехе номиналистской философии в Польше еще в Средние века и в активном включении польских ученых (в частности, Николая Коперника) в разработку материалистической и механицистской картины мира в Новое время. Для этого недостаточно указания на имитационный и несамостоятельный характер польско-литовской культуры, так как принятие черного Логоса в его модернистском издании требует определенных глубинных внутренних качеств константной структуры культурной среды. Матриахальность может быть отнесена, как это делает Мария Гимбутас, к сохранившимся следам доиндоевропейской цивилизации, а может к особенностям славянского населения, которое в самых разных обществах устойчиво представляет собой преимущественно третью функцию индоевропейской модели, крестьянство, всегда тесно связанное с землей и культами плодородия. В любом случае, титанизм в польско-литовской культуре укоренен глубоко и органично, и сам крах проекта создания балтийской цивилизации есть типичная участь титана – он высоко и стремительно взлетает, но всякий раз низвергается вниз, так и не получив желаемого. В профетических и глубинных картинах Виткевича мы видим впечатляющий образ титанической Польши, Польши Прометея. Титанизм можно увидеть и у многих других польских мыслителей, поэтов и художников. Сама иоакимитская модель трактовки истории может быть интерпретирована как выражение черного Логоса, если движение к «Третьему царству» понимать как прогресс и включать в него Модерн. Здесь мы явно получаем черного двойника Диониса, титана, как телеологический ориентир.

Чтобы яснее понять сущность польско-русского антагонизма по ту сторону исторических перипетий, следует более внимательно рассмотреть структуру культурной идентичности Евразии и особенность русского Логоса, что и будет сделано в дальнейшем. Особенность польской идентичности будет ярче видна именно в этом сопоставлении. Но несколько забегая вперед, мы можем предложить крайне обобщенную и приблизительную схему как цивилизационную метафору.

Представим себе двух славянских братьев – полян. В определенный момент оба брата взрослеют и крепнут настолько, что им приходит пора определиться с выбором своего я. От этого выбора будет зависеть все последующая – тысячелетняя судьба всех их потомков, но и в определенном смысле их самих, как архетипов рода. И удачи и потери, и торжество и муки, и приобретения и нищета, и брак и смерть – все будет зависеть от этого выбора. Один брат – восточный полянин – делает выбор в пользу Византии и через нее ступает в Средиземноморское наследие. Он получает философский язык, культуру, письменность, имперскую модель монархии как идеал симфонии властей, но самое главное – миссию. Отныне его миссия – стать тем, чьему символу присягнул. Как говорил киевский митрополит Илларион, имея в виду русских: «Последние станут первыми», русские приняли христианство последними из окружающих европейских и южно-кавказских народов, но надеются стать первыми защитниками христианства. Это дерзкая и прекрасная великая мечта восточного брата, живущего в Киевских землях. Позднее она воплотится в полной мере в теории Москва - Третий Рим.

Другой брат – западный полянин, поляк – не менее дерзок и решителен. Он хочет доказать свое величие и осуществить свои подвиги веры и мужества, взяв другую идентичность – западноевропейскую. Он берет латынь и латиницу, католическую мессу и западное рыцарство, феодализм и папство, но снова с целью стать тем, кому присягнул, воплотить в истории Запада его финальный трагический и триумфальный аккорд. Это значит – стать «Христом Европы».

Братья поляне очень похожи. Они смелы, молоды, сильны, верны, упорны, решительно настроены на подвиг. Они сделали выбор, и пошли каждый своим путем. Братья-близнецы, вставшие на пути, которые все больше и больше расходились. Так между ними сложилось состязательное поле. Литва, в эпоху своего возвышения, объединившая под своим началом огромные западнорусские земли, стала частью польского плана. Русские сделали ставку на татар и Орду. И соперничество братьев продолжалось, развертываясь с переменным успехом – то усиливался один брат, то другой. Поляки были в Московском Кремле, русские войска брали Варшаву.

К XVIII веку наступила окончательная развязка: восточный брат оказался сильнее. Его восточный – византийский, татарский, евразийский – выбор привел его к собственной цивилизации и ведущей роли в мировом концерте держав. Последние стали первыми. Раздел Польши поставил в этом вопросе точку.

Западный брат проиграл. Вынес он не меньше, дрался не менее храбро, страдал и радовался столь же глубоко и искренне. Экзистенциально его история не менее насыщенна и богата. Но он проиграл. Так бывает. Это практически невозможно признать и принять тому, кто вступил в эту историческую дуэль всерьез и до конца. Кто не давал себе поблажек ни в чем, кто за все платил сполна и кровью. Отсюда глубочайший трагизм польского самосознания, в нем живет надежда на реванш, но если в XIX и даже в начале XX века кто-то мог еще всерьез полагать, что баланс сил обратим, и последнее слово не сказано, сегодня очевидно, что сказано. Защищать Западную Европу больше невозможно и не нужно, так как этой Европы нет. Модерн преобразил ее до неузнаваемости, превратив в пародию на саму себя. Черный Логос опрокинул все основы солярной аполлоническо-дионисийской, имперской христианской культуры, от которой остались пустые симулякры, механические дубли, тени и двойники. Стало понятно, что Европу надо было защищать не от русских, а от нее самой. Но в этом ключе польский брат никогда не мыслил; он был нацелен совсем на другое. И отсюда глубина его отчаяния. И от этого осознания правота восточного брата становится только еще более невыносимой. Конечно, такие мыслители, как Хёне Вронский или такие литературные персонажи, как графиня Тикондерога, а через них довольно весомый сегмент польского общества, начинают догадываться, что путь к польскому величию лежит в грядущем возвышении славянства, но не против России, а вместе с Россией, за Россию и рядом с Россией, но это осознание требует разрыва с глубинной идентичностью – с «Паном Тадэушем» и «Дзядами», с черной мадонной Честоховской и буйным «гонором» сарматской шляхты, с изначальным выбором западного брата.



[1]  Gimbutas M. Balts. London: Thames and Hudson, 1963.

[2] Птолемей Клавдий. Руководство по географии/ Боднарский М.С. (ред.) Античная география.  Москва: Государственное издательство географической литературы, 1953.

[3] Дугин А. Г. Этносоциология. М.: Академический проект, 2011.

[4] Gimbutas M. Balts. Op. cit.

[5] Рыбаков Б. А. Геродотова Скифия. Историко-географический анализ. М.: Эксмо; Алгоритм, 2010

[6] Гваньини Александр. Описание Европейской Сарматии. // Сибирь в известиях Западноевропейских путешественников и писателей, XIII-XVII вв. Новосибирск. Сибирское отделение РАН. 2006.

[7] Меховский Матвей. Трактат о двух Сарматиях. – М.-Лг.: 1936.

[8] Hoene-Wronski J.M. Philosophie critique, decouverte par Kant et fondee definitivement sur le principe absolu du savoire. Marseille, 1803.

[9] Мицкевич А. Сочинения А. Мицкевича. — СПб.: Типография М. О. Вольфа, 1882.

[10] Novak Ch. Jakob Frank le faux messie. P.: l’Harmattan,  2012.

[11] Mickiewicz A. Kśięgi narodu polskiego i pielgrzymstwa. Warszawa: Ossolineum, 2004.

[12] Лесьмян Б. Безлюдная баллада, или Слова для песни без слов. М.: Рипол-Классик; Вахазар, 2006.

[13]  Перевод с польского А.Д.

[14] Лесьмян Болеслав. Безлюдная баллада, или Слова для песни без слов. М.: Рипол Классик, Вахазар, 2006.

[15] Мы ссылаемся на французское издание Witkiewicz Stanislaw Ignacy. L'Inassouvissement. P.: L'Age d'Homme, 1989. Русский перевод польское слово nienasycenie, “ненасыщаемость” передает как “ненасытимость”, что, впрочем, вполне возможно. Виткевич С. И. Ненасытимость. М.: Вахазар; РИПОЛ КЛАССИК, 2004.

[16] Witkiewicz Stanislaw Ignacy. L'Inassouvissement. Op. cit.

[17] Witkiewicz Stanislaw Ignacy. L'Inassouvissement. Op. cit.