Россия без субъекта (интервью Свободной Прессе)

27.11.2020

Если окинуть взглядом просторы интернета в поисках информации о герое этой статьи, становится ясно, что Александр Дугин — фигура неоднозначная. Спросишь определенно настроенных «правых» — ответят с горящими глазами: да он — пророк! Спросишь либералов — ответят: ну как минимум «НА-ЦИ-О-НА-ЛИСТ» — и многозначительно покачают головами. Цель этого интервью — не возвысить и не обличить, а понять, почему философ Александр Дугин говорит то, что он говорит, пишет то, что он пишет, и думает…

Хотя, впрочем, что думает Александр Дугин?

Либералы и патриоты: глубинный раскол русского общества

«СП»:Александр Гельевич, в современной России — той, которая с 1991 года, я имею в виду — выросло уже несколько несоветских поколений людей, которые сегодня вливаются в общественную, политическую жизнь. И для этих людей стала нормой поляризация. Ты либо «патриот» — либо же «либерал». Ты либо этатист, либо же ярый оппозиционер. И общей площадки для диалога практически нет. Эти полюсы работают, как половины разделенного мозга. Как вы считаете, такая ситуация — признак кризиса или же это нормальная тенденция, в которой общество может развиваться?

А.Дугин: — Интересный вопрос.

Первое, что я бы не хотел выбирать ответ из предложенных. Я готов порассуждать на тему вот этого разделения. Да, это разделение есть. И это разделение, на мой взгляд, очень важное и интересное. Потому что оно не означает раздел, скажем, двух «идеологий».

Как минимум одна из этих половин не имеет идеологии. Но люди, которые выступают за либерализм в нашем постсоветском обществе, идеологию имеют. Либо осознано, чаще всего — неосознанно. Но эта общая идеологическая структура у одного из полюсов есть. В этом первое отличие между полюсами. Либеральный полюс опирается на идеологию - осознанно и твердо.

Второе отличие  либерального полюса — что этот полюс обладает очень серьезным властным ресурсом. В 90-е годы именно эта либеральная идеология, именно это направление, эта система мышления, это мировоззрение, эта эпистема — то есть эта база науки — победила. И открыто доминировала в нашем обществе в течение десяти лет. Патриотическая же половина пребывала в эти десять лет в глухой оппозиции и в идеологическую структуру не сложилась.

Третье: основа либеральной части нашего общества, это элита, прямо наследующая предыдущей -- советской -- правящей верхушке.  Большинство старых действующих и ныне активных либералов — это совсем не диссиденты, а партийные работники разложившегося позднесоветского периода. Это выходцы даже не столько из криминальных кругов, сколько из позднесоветской комсомольской номенклатуры. По сути, это чудовищные циники, властолюбцы и сластолюбцы, которые выбрались из позднесоветского мира и стали носителями этой либеральной идеологии, потому что она прельщала их, отражая основные "классовые" установки этих паразитов и циников, которые готовы за власть и материальные блага служить кому угодно. И они выбрали служить этой идеологии, которая предоставляла эти блага, сакрализировала их, открыто провозглашала -- индивидуализм, эгоизм, гедонизм, материальное неравенство, обогащение любыми путями.  И именно они правили в 90-е, составив  в значительной степени составляют основу и ядро постсоветской элиты. Но корнями они уходят в 80-е и в партийную номенклатуру.

Это важно: наша элита либеральная. Она состоит не из убежденных либералов, "идеалистов",  — не из таких, как Новодворская или Лев Пономарев, которые довольно маргинальные были и во времена 90-х. Они были настоящие либералы, которые сражались  принципы, шли на мученичество и жертвовали собой в борьбе с советской идеологий и социализмом. Но они ничего или почти ничего не получили. Современная российская элита -  это либералы другого толка. Это бывшие комсомольские работники, часто сотрудники КГБ бывшие или агенты (что вообще не доказуемо: быть агентом спецслужб в любом обществе - гостайна, поэтому юридически доказать это не реально, да и не следует). Но в любом случае это советские люди (уточню, позднесоветские люди), часто занимавшие высокие посты, которые увидели в либерализме свой исторический шанс, классовый шанс. Через либерализм эта мразь поняла, как свою власть обосновать идеологическим направлением. Они не были готовы при этом за эту идеологию были страдать, как диссиденты, которые прошли адовы муки за свои убеждения и оказались абсолютно никому не нужны на фоне вот этих выходцев из комсомольских бань и криминальных кооперативов. Омерзительная совершенно прослойка, которая стала сегодня основой, ядром правящего класса. Поэтому либералы являются правящим классом. И они пытались воспитать позднесоветские поколения на этих идеях.

Четвертое: еще одна особенность этого либерального полюса, о котором Вы меня спрашиваете -- он обладает глобальным могуществом. Мы видим, что попытка даже в Америке была противостоять глобальным либеральным структурам со стороны американских патриотов (почти таких же безалаберных и неорганизованных, как наши). И она увенчалась победой с приходом Трампа, но долго не продержалась. И не мытьем, так катаньем этот самый либеральный полюс в США снова оттеснил - вот в этот самый момент оттесняет -- консервативное направление. Либерализм -- это глобальная система. Поэтому пусть это в РФ во власть сегодня благодарю Путину во власти и не большинство открытых либералов (да и молодежь не является повально либеральной), но за либералами стоит критическое  количество институтов, за ними глобальные технологически центры... За ними -- вся геополитическая мощь глобалистов, то есть всего либерального Запада.

В лице либерального полюса в РФ мы имеем дело с планетарной силой. Это очень серьезная, имеющая интернациональное глобальное разветвление сеть, имеющая контроль над основным содержанием образования, во многом влияющая на власть и в России, и тем более за ее пределами. Эта сеть включает в себя ключевые точки внутри политических элит, в  правящем классе.

Вот что такое либералы. Они появились в позднесоветский период, и уже тогда как "демократы" и "реформаторы" составляли мощный полюс в нашем обществе, победивший "консерваторов", на голову разбивший "советских патриотов" в верхах, которые оказались жалкими, трусливыми и нерешительными, а затем просто расстворились в тлетворной стихии коррупции. Либералы уже под своим собственным именем - все более чисто "либералы" и все менее "демократы" -- открыто эксплицитно доминировали при Ельцине. При Путине их господство было чуть-чуть потеснено и  завуалировано, сглажено, притуплено. Но оно никуда не делось. С либералами по прежнему все серьезно. Этот полюс есть и у него ключи ко многим критически важным системам и процессам в России. 

У патриотов нет идеологии

Этому либеральному полюсу противостоит второе направление — патриотическое. Здесь со структурной точки зрения вообще все по-другому. Мы не видим здесь никакой внятной единой идеологии. Мы видим лишь отвержение либерализма и власти либеральных элит.

Можно назвать это иллиберизмом, иллиберальным отторжением либерализма, но идеологией это назвать нельзя.

Среди патриотов есть и левые, и ностальгические коммунисты, и правые, националисты, и православные, и монархисты — кто угодно. Это очень широкий и пестрый ничем не объединенный тип людей, к которым принадлежит, на мой взгляд, вообще большинство нашего народа независимо от возраста, профессии, пола и образования. Это просто народ как таковой.

Носителем спонтанного иллиберализма является как раз народ -- в его обобщенном, не определенном строго идеологически состоянии.

 В то время когда либерализм сосредоточен в первую очередь в элитах.

На периферии существуют и либерал-маргиналы, но их немного и все меньше и меньше. Потому что либерализм остается доминирующей парадигмой, а патриотизм — смутно и более инстинктивно, чем осознанно ему оппонирует. У иллибералов (=патриотов), конечно, своя парадигма есть. Но она кристаллизовалась до уровня идеологии. 

Во-вторых, патриоты не институционализированы, у них нет структур -- ни координационных, ни представительских.

И в-третьих, они не имеют прямого и ясного выражения своих идеалов и чаяний во власти.

Смутно, частично можно увидеть патриотические или консервативные элементы в самом Путине или в силовиках. В российских военных, например. Их можно обнаружить подчас спонтанно в том или ином чиновнике. Но обычно это купируется бессвязностью дискурса, где эмоции и недодуманные до конца мысли заменяют собой структурное мышление.  В других случаях эмоциональный патриотизм  сходит на нет почти неизбежной в наших условиях вовлеченностью в коррупционные схемы, которые, увы, являются средой обитания современного государства. И поэтому какой-то яркой фигуры или внятного оформленного института, на которые можно было бы опереться и сказать: «вот они патриотического начала в элите», нет.

В партийной политике патриотизм еще в 90-е годы был превращено в симулякры. И левый патриотизм, и правый представляют собой с тех пор шутовские лавочки, бессильные, бесконечно перепроданные и в принципе не внушающие доверия никому. Это чистое замещение. Поэтому в парламентской политике у патриотического лагеря воплощения нет. В образовательной перспективе — нет. В культуре — нет, мы не можем сказать: «вот это патриотическая культура». Мы можем сказать: «вот либеральная культура». И можем заметить,  что есть что-то еще, кроме этого, что где-то на периферии копошится. Но это не нечто определенное, ясное, внятное и связное. Это не тенденция, это патриотический нойз.

Вывод: между этими двумя направлениями существует полная асимметрия.

Поэтому мы не можем уподобить их двум симметричным полюсам или двум полушариям мозга. Скорее, это  жизненные установки.

Ассиметрия

Одна жизненная установка имеет серьезное идеологическое обоснование, связанное с либеральной интерпретацией истории, с "прогрессом", с глобализмом, с технократией, с индивидуализмом, с гендерной политикой, и опирается на могучую разветвленную систему как внутри России и вне ее. Это и  наши институты образовательные, это и наша культура, это многочисленные гранты.. Да, как мы сказали почти весь правящий класс.

Но при этом во всем народе в целом либералы малозначительное непредставительное меньшинство.

Важно разделять шестую колонну (либералов во власти, чаще всего внешне лояльных Путину) и пятую колонну. Пятая колонна состоит из наиболее пароксистических,  яростных, экстремальных форм. Это не просто либерализм, а ультралиберализм. И пятой колонне умеренного путинского компромисса с либерализмом вообще уже совершенно не достаточно. Но пятая колонна -- лишь  вершина айсберга. Но при этом за этими ультралиберальными движениями — часто аляповатыми, внешне бессильными, с которыми, кажется, легко справиться — стоят на самом деле маховики мировой истории, которые движутся в целом в либеральном направлении.

Не без проблем движутся, но движутся.

Таким образом, при всем численном подавляющем меньшинстве либералы представляют собой тот класс, который наиболее активно действует в нашем обществе якобы "от имени будущего" или, по крайней мере, того будущего, которое воплощено в постгуманизме, гендерной политике, в глобализации. И его не смущает, что народ думает иначе. Для них он просто количественное обременение.

Это и есть идеология: когда свои представления полностью затмевают реальность, в том числе реальность общества или выбор большинства. 

Патриотическая -- бóльшая -- половина противостоит этому. Причем, скорее, отбиваясь, инстинктивно.

Мы имеем дело с борьбой двух неравных сил. В патриотизме больше "телесности", инстинктивного нежелания идти туда, куда ведут либералы.

Здесь преобладает острое, но никак не отливающееся в ясную мысль и волю, чувство, что если мы проследуем в этом направлении, то России и всем нам конец, что либералы ведут нас к гибели.

Вот это очень точное чувство, но дальнейшая реакция часто бывает не более выразительной, чем у коров или баранов, которых везут на бойню. И у тех есть подозрение, что что-то не так, и подчас это подозрение переходит даже в глубокую уверенность, но за этой уверенностью ничего не следует. Грустный обреченный взгляд. И не рождается никаких ярких идеологических конструкций. Протест не выливается во что-то цельное, связное --  ни мировоззренчески, ни организационно -- и остается размытым. 

Вот так я вижу эти два полюса. Я вижу, что один отлился, приобрел форму, а другой нет.

Они сосуществуют в нашем обществе и создают тот мир, в котором мы живем.

Путин между патриотами и либералами

После прихода Путина власть отменила эксплицитность либеральной политики и стала крайний либерализм изгонять, все более смещая на периферию, в зону пятой колонны, а другие его аспекты косметически маскировать.

Власть в России при Путине стоит строго между. 

В некоторых случаях власть поворачивается к патриотам -- для получения легитимации тех или иных своих действий, но при этом основные рычаги управления остаются в руках либералов. Власть очень не хочет ни раскола, ни победы одной из этих сил друг над другом, ни формирования ясных антагонистических полюсов. Но при этом власть при Путине не может предотвратить укрепления либерального полюса, который -- как мы видели -- обладает именно субъектностью и опрается на глобальные сети. Превентивные удары наносятся только против самых ярких и крайних проявлений, жестко оппозиционных.

Одновременно власть еще больше боится патриотической идеологизации.

Поэтому-то она до сих пор держит, вцепившись зубами, карикатурные паталогические образования — парламентские партии, которые призваны заместить собой левую идею и правую идею. Эти исходящие на опилки монстры, страшилы, набитые какой-то ерундой, мешки с песком, были выставлены для защиты от пробуждающегося народного самосознания еще в 90-е. Власть крепко держится за сохранение этих симулякров, в ужасе перед возможностью того, что патриотическая часть приобретет более сильные и самостоятельные черты и с ней придется считаться, разговаривать.

Рост либеральной идеологической субъектности власть пытается сдерживать, а возникновение патриотической субъектности -- давить на корню.

Власть совершенно не настроена на диалог с кем бы то ни было, и поэтому на всякий случай упраздняет всякую идеологию, сводя все к технике, прагматике, утилитаризму. Это-то в конце концов, и порождает коррупцию. Когда думать не о чем и вообще не приветствуется, остается только красть. Поэтому власть сохраняет своего рода нейтралитет или баланс, или равновесие между этими полюсами, стараясь не допустить откровенного срыва в либерализм и одновременно всячески стараясь подавить любое движение в сторону обретения субъектности на патриотическом фланге.

Хотя этот срыв в либерализм в течение правления Медведева был очевиден. А вот "срыв в патриотизм" фактически невозможен. И когда сам Путин критически близко подошел к черте, за которой становление патриотической идеологии было неминуемо и необратимо -- в битве за Новороссию и сразу после воссоединения с Крымом, сразу же был дан задний ход. 

Медведев же дал ощутить, как легко и незаметно можно снова соскользнуть в "лихие 90-е".  И поскольку его еще сохраняют в качестве такого пусть, может быть, игрушечного, но возможного преемника, мы все время живем под дамокловым мечом, что опять этот срыв в либерализм с ним, с Медведевым, или без Медведева может наступить.

Мы живем в очень патологическом состоянии.

С одной стороны, можем поблагодарить власть за то, что она остановила тотальную либерализацию в 90-е, но можно ее с такой же степенью пожурить как минимум или подвергнуть основательной серьезной критике за то, что, видимо, из-за ужаса перед патриотическим полюсом она делает все возможное, чтобы он не сложился, не состоялся, и заменяет его вот теми ручными симулякрами, с которыми научились справляться еще либералы ельцинского периода.

Застой 2.0. Винни-Пух снова застревает в норе

«СП»: — Мы перешли к разговору о власти. Сегодня многие сравнивают Россию с СССР брежневского периода. Даже достали из чулана термин «застой». Вы считаете такое сравнение сколько-нибудь справедливым? И если это есть, то это кризис управления или кризис идей?

А.Дугин: — Я отчасти с этим согласен. Ощущение, что имеет место нечто очень похоже. В поздний советский период было чувство, что ни туда, ни сюда — мы не можем двигаться никуда. Как будто что-то застряло, как Винни-Пух, который пришел в гости к Кролику. Винни-Пух был слишком толстый для того, чтобы пролезть, и слишком жадный для того, чтобы вернуться назад, потому что в норе было варенье. Это застревание в безвременьи.

Советский Союз ведь тоже застрял. Он застыл именно потому, что он не мог двигаться ни в одном направлении, ни в другом. И в конечном итоге это привело к параличу мысли.

Огромная, гигантская, прекрасно сложенная система, еще не и исчерпавшая своего потенциала, просто рухнула в силу того, что произошло короткое замыкание  на уровне "софта», software.

Коммунистическая идеология перестала жить, перестала работать.

И весь «hardware», вся инфраструктура рухнула в силу того, что в какой-то момент сенильная позднесоветская элита просто не смогла думать. Она вообще не смогла думать никак. Зависла. И вполне еще жизнеспособное континентальное государство, обладавшее огромными, как мы сейчас видим, неизрасходованными возможностями, стало жертвой именно ментального коллапса.

Вот такой ментальный коллапс погубил Советский Союз в первую очередь.

И, соответственно, именно в этом заключался застой. Это были его яркие признаки.

Я вижу признаки ментального коллапса и сейчас. Они точно есть. Этот ментальный коллапс имеет в общем в каком-то смысле сходную природу, то есть неспособность к мышлению.

Это -- неспособность принять вещи как они есть. Неспособность столкнуться с идеологическими вызовами. И тогда, и теперь. 

Распад идеологии: ужин с идиотом

Но есть одно принципиальное различие. То, что отличает позднесоветский застой от нового путинского застоя, "застоя 2.0".

В Советском Союзе существовала идеология, и она начала работать в какой-то момент вхолостую, то есть стала абстрактной. Она не могла быть более подвергнута reality check. И из живой, действенной, взаимодействующей с реальностью, подчас трансформирующей реальность, а подчас, наоборот, отступающая хотя бы тактически на шаг перед реальностью, какой она была до какого-то момента, эта идеология превратилась во что-то совершенно отвлеченное, во что-то, что что больше не соответствовало вообще ничему. Она не соответствовала ни реальности, ни внутренней воле. Она зависла и фактически мешала, не позволяла жить. Это не просто бессмыслица, которая ничего не понимает. Нет, это коллапс смысла, который был, но который постепенно исчерпался.  

Так пожилой человек, впавший в маразм, болезнь Альцгеймера или деменцию повторяет одно и то же.

Когда-то это были правильные фразы, распоряжения, которые он давал близким или на работе. Но вот в этом состоянии старческого кретинизма, в деменции эти высказывания кажутся совершенно лишенными смысла, потому что они не к месту. Так же и позднесоветская идеология была не к месту. Она не способна была ответить на сформулированный вопрос, речи говорились невпопад.

На Горбачева посмотрите: вот типичный пример, это такая ранняя деменция во всей ее красе. Он, кстати, с возрастом не глупеет, как многие. Он таким же и был всегда, вот это поразительно. Что во главе государства оказывался человек не просто предельно низких интеллектуальных способностей, а именно вот такой человек, повторяющий что-то само по себе, может быть, и верное, но абсолютно не соотнесенное с контекстом. Это как в циничной забаве дэнди, называемой "ужин с идиотом".

Но там была  идеология, которая впала в дрему, в догматический сон. 

 Отсутствие идеологии: от симулякров к пустоте

А у нас сегодня вообще нет идеологии. Идеологии власть боится, как огня, любой. Поэтому в "застое 1.0" существовало остывание идеологии. А в "застое 2.0" даже остывать нечему. Здесь свирепствует "безыдеологичность" в своей чистоте.

Ужас перед идеологией парализует у власти -- а нас в России власть это всё -- любое поползновение мысли. В советское время нельзя было мыслить потому, что мысль была известна, истина была достигнута и надо было только ей соответствовать. Мыслить было нельзя потому, что уже за тебя помыслили: партия помыслила, Ленин помыслил, Маркс помыслил, прогресс помыслил, пролетариат тоже (в меру своих способностей).

Не надо было мыслить: мыслить не твое дело.

В итоге старческое политбюро оказалось единственным носителем мысли, но мыслить оно не могло, отсюда это короткое замыкание всей структуры деменции, которая выбрала себе молодого «дементора», молодого Горбачева, который был уже "стариком", ярким носителем полной неспособности к мышлению -- видимо, с юности. Глупые люди — это не только продукт возраста, и не всегда люди глупеют — иногда они такими рождаются и живут.

А в путинское время мыслить нельзя не потому, что за тебя помыслили, а потому что мыслить нельзя вообще. Можно конечно, но лучше, не надо. Не стоит. 

В целом это опасно, потому что это не очень способствует карьере; потом, мыслить — это накладно, это ресурсоемкий процесс, не ведущий к прямой цели. Нерентабельно.

Но в путинском "долгом государстве" есть и свои периоды.

Первая фаза  -- «сурковская», это когда мыслить было можно, но только осторожно, по искусственным, намеченным администрацией президента маршрутам. Ключ был в том, что мышление -- я имею в виду политическое мышление, но любое мышление является политическим --  должно было быть замкнуто само на себя. Если кто-то мыслил как-то ярко, неординарно, тут же находили человека, похожего на него внешне или по фамилии. Создавались спойлеры партий, движений, даже институтов. Как только мысль пробуждалась, ее не просто загашивали, но создавали дубликаты. Мысль тщательно взвешивали, с ней вступали в сложные отношения.

Администрация президента не культивировала мысль — она ее погружала в процесс сложной центрифуги, в лабиринты и зигзаги соперничества, в конечном итоге, сводящиеся к тараканьим бегам.  

Фактически прямо запрета на идеологическую мысль не было, было намерение и решимость ее подменить.

И создали такую управляемую систему всеми партиями, которые были либо государством, а не партиями, либо маргинальными автореферентными клубами, которые были жестко блокированы.

А вот во вторую половину путинского "долгого государства" в последние лет  десять лет  мысли не стало вообще никакой. И даже "фиктивная мысль" эпохи Суркова исчезла. Она не была, видимо, никому во власти нужна, технологически она большого значения не имела. Заниматься этими сложными построениями и схемами, не ведущими никуда — поддержкой, а потом наоборот сливом движений и партий, инициатив интеллектуальных и социальных, чем занимался Сурков стало не интересно и некому. Раньше казалось, что это ужасно, чем он занимался, а сейчас уже понимаешь, что это была хоть какая-то симуляция интеллектуального процесса. А потом и симуляция отпала.

Государственный логос окончательно превратился в складскую логистику.

Даже если Путин публикует совершенно верные статьи, которые разумные люди ему пишут, и даже если он находит в них, наверное, какое-то  удовлетворение, но он к этим своим собственным статьям никакого отношения не имеет. Сам он их не воспринимает их как некоторые действительные заветы или указания. Это некоторые довольно хорошо составленные слова, никого ни к чему не обязывающие и в первую очередь — его самого.
Поэтому так и другие к этому относятся. Если у первого человека нет трепетного отношения к Идее, если для него Идеи вообще нет, а вместо этого либо расчеты, либо интересы, либо эмоции (иногда очень правильные) то, соответственно, все это в нашем обществе, органически монархическом, центрированном на одну фигуру, очень быстро всеми считывается -- и окружением, и близкими, и далекими.

Отсутствие Идеи становится бытовой практикой, неписанным нормативом, фигурой молчаливого подразумевания. 

То есть «ну что там идеи? Давайте более конкретно поговорим...». И вот это «чисто конкретно»... — Я раздумывал, откуда такое выражение вошло в блатной язык 80-х годов? Я думаю, как раз от тех же самых комсомольских работников, которые тогда уже стали активно сближаться с криминалом. И, собственно, у них еще болтались в голове фрагменты лекций по диалектике, которые они вынужденным образом слушали в Ленинском университете миллионов или где-то еще -- на курсах повышения коммунистической квалификации. И они принесли эти непонятные, смешные, как им казалось в силу их слабоумия, гегелевские фразы в преступный мир. И «понятия» кстати — вот что значит «жить по понятиям»? Это же «Begriff» — важнейшая гегелевская категория. У нас этот термин приобрел криминальный характер. Но едва ли это придумали блатные. Скорее, это продукты, субпродукты вырождения позднемарксистской интеллектуальной культуры в лице криминализированных комсомольцев, которые, собственно, и дали основные фигуры олигархата нашего и многих политических лидеров сегодняшнего дня.

Евразийский Орден: политическая философия без политики

«СП»:Поговорим о Международном евразийском движении, создателем, лидером и идеологом которого вы являетесь. 20 ноября отпраздновала семнадцать лет организация. Каковы результаты ее работы? Какие перспективы и главная повестка сейчас? Политические амбиции в России у вас есть?

А.Дугин: — Неоевразийство как мировоззрение я стал развивать еще с конца 80-х годов. Семнадцать лет этой структуре, зарегистрированной международной организации. Так-то можно сказать, что неоевразийству, связанному со мной, уже больше тридцати лет. С конца 80-х годов я стал продвигать это мировоззрение как политическую философию -- именно политическую, и именно философию.

На первом этапе ее смысл был в том, что надо Советский Союз сохранить, "интернациональность" советского народа, но перейти к другой идеологии, как сами евразийцы первого поколения 30-х, 20-х, 40-х годов предполагали — передав правление, власть от компартии Евразийскому Ордену, который сохранит государство и  социальную справедливость, державу,  имперский масштаб, но только

  • придаст этому консервативный характер -- консервативный с точки зрения обращения  к религии, возврата к традиционным культурным ценностям,
  • отринет атеизм и
  • создаст такую динамичную консервативную и одновременно ориентированную на социальную справедливость мощную державу, противостоящую Западу, как всегда на всех своих этапах противостояла Западу Россия -- и древняя, и царская, и красная.

С этим, будучи еще молодым человеком, я обращался к разным политическим деятелям. Потом я нашел Александра Андреевича Проханова как единомышленника, который был еще в советской системе. И, собственно, журнал «Советская литература», а потом газета «День» стали рупором этой евразийской по сути идеи, у которой, конечно, были прямые политические амбиции еще тридцать с лишним лет назад.

Можно сказать, что с того времени  я был идеологом Евразийского движения --  и в узком, и в широком смысле. Я также участвовал в разных фронтах, в разных оппозиционных антиельцинских структурах, был в 1993 году в Белом доме, в «Останкино». Я заведовал «евразийской» частью всего этого направления. И большинство людей, которые так или иначе «справа» или «слева» примыкали к этому движению, они тоже разделяли, впитывали, воспринимали евразийские идеи.

Потому что евразийское мировоззрение являет собой синтез «правых» и «левых» идей.

Исторически евразийство -- это не антисоветское в полном смысле слова течение. Будучи антиатеистическим или, скажем, нематериалистическим, оно признавало важность борьбы большевиков против Запада — это очень важно, создание мощной сильной государственности, хотя очень многие вещи, конечно, у большевиков евразийцы идеологически отрицали. Но это была с самого начала право-левая политическая идеология, которую я старался имплементировать также политически. Потому что уже тогда стало понятно и мне, и Проханову, что нужна альтернативная платформа для всех патриотов, которые сражались с Ельциным, с либералами в 90-е годы.

Когда я увидел, что само общее право-левое движение не идет, я попытался эти право-левые идеи воплотить в более резкой, более молодежной форме. С Эдуардом Лимоновым, Летовым и отчасти Курехиным было создано Национал-большевистское движение (имеется в виду НБП* - партия, деятельность которой запрещена на территории РФ; признана экстремистской организацией — прим. ред.). Мне не нравилось слово «партия», я хотел оставить «движение», как источник мировоззренческих инспираций. Изначально, в национал-большевизме огромная роль отводилась эстетике, философии, культуре. Лимонов упрекал меня в том, что я хочу превратить "качалку" в "салон". Может быть и так. Но не надо недооценивать салоны, если там рождаются идеи. В качалках они точно не рождаются. 

Но постепенно организационно мне это показалось в общем не тем, что нужно: очень узким, с культом личности покойного Лимонова, что снижало и искажало идеологическую направленность. Я оставил это.

И вот с тех пор, где-то с середины 90-х, я уже в большей степени посвятил собственно Евразийскому движению, чистому  евразийству, то есть политической философии евразийства.

Сближение с Кремлем: евразийский момент

После того, как пришел  Путин, вначале власть очень положительно отнеслась к моим инициативам. Меня пригласили в Кремль. Соответственно, очень многие идеи, которые я отстаивал и раньше, были взяты на вооружение. Власть дала понять, что наступает время патриотизма, суверенитета и евразийства.  Если раньше при Ельцине было внешнее управление, процветал атлантизм, то теперь наступает, мол, иная эпоха. 

Я искренне этому поверил, включился. И Кремль меня поддерживал -- то в одной инициативе, то в другой. Я был уверен, что теперь вот вместе с Путиным нет никаких преград для воплощения политической философии евразийства в дело. Я не настаивал на каком-то месте или роли для себя. Я — выразитель идеи. Я много дисциплин в российскую жизнь привнес. Еще в 90-е годы. В начале и в середине 90-х годов опубликовал «Основы геополитики», которые изменили стратегическое мышление в значительной степени российских силовиков,  военных элит. Я работал не покладая рук все эти годы в интересах своего государства и в интересах того, чтобы придать нашей стране Логос, вернуть его, не просто искусственно его придумать — это невозможно, но чтобы воссоздать полноту русской традиции, чтобы найти ключи к смыслам русским, русской истории, русской стратегии. 

Политическая философия, геополитика, традиционализм, фундаментальный консерватизм, снова евразийство, суверенитет, идентичность, Империя, позднее социология глубин, -- в этих областях я и мои последователи и единомышленники -- достигли очень многого. И теперь пришло время придать этому структурное институциональное измерение. Казалось, что власть думает также.

Когда Путин пришел к власти, в первые два-три года года с Кремлем были довольно тесные связи. Я видел, как многие мои идеи берут и просто воплощают: Евразийский союз, геополитика, суверенитет, многополярность, оппонирование Западу, возрождение России как субъекта истории, объявление Россией цивилизацией, консерватизм... Даже "суверенная демократия" в значительной степени -- по крайней мере «суверенная» часть этой "демократии" -- Сурковым была в значительной мере была взята из этой консервативной философии, которой я занимался приоритетно и не покладая рук со рвением и упорством много лет. 

Тогда же мне Кремль посоветовал сделать Евразийскую партию, выразив уверенность, что она будет очень влиятельна. Я с энтузиазмом откликался на разные предложения. Озвучивал свои идеи на разных площадках. Читал лекции "Единой России" и моложеным прокремлевским движениям. Постоянно выступал на ТВ и в прессе. Вел -- снова по просьбе Кремля -- свою программу "Русская вещь" на радио. Конечно, я не просто "озвучивал" то, что надо было Кремлю, так как тогда Кремлю было надо то же, что и мне -- возрождение полноценного суверенитета России, подготовка антилиберального консервативного поворота, возвращения к статусу великой державы. Я делал и защищал тоже, что и раньше в 80-е или 90-е. Но тогда это было против Кремля. С Путиным это было вместе с Кремлем.  

Я думал: "вот, моя миссия выполнена" . И я расценивал это именно с точки зрения политической борьбы.  Потому что в 90-е годы это была борьба -- борьба против власти, против режима, который стоял на западных либеральных позициях полностью и открыто. Все в нем мне было ненавистно, все заслуживало только полного уничтожения. Этот режим был нелегитимен, государство было нелегитимно, им правили нелегитимные антирусские, русофобские элиты. Сейчас это признают все. Но тогда это была борьба против власти. Против власти, уничтожившей одной государство, СССР, и чуть было не уничтожившей другое (Россию - во время Первой чеченской войны).

А когда Путин пришел, то он оказался именно на этой -- евразийской --  волне. И он начал говорить -- и самое главное делать! -- приблизительно то же самое, за что патриоты бились в 90-е. Конечно, я очень обрадовался и подумал, что моя миссия выполнена.

  • У меня личных амбиций внедриться во власть -- депутатских или каких-то там административных -- никогда не было.

Я человек Идеи.

Но тот факт, что эта идея стала побеждать — я очень был этому несказанно рад. А поэтому готов был включиться в любой форме в этот процесс, вплоть до организационной. Среди прочего, мы начали делать телеканал «Спас», меня пригласили И.Демидов и А.Батанов. Втроем мы начинали телеканал «Спас» как консервативно-православное телевидение. Оно до сих пор есть.

А Евразийское движение, которому стукнуло семнадцать лет, было создано для того, чтобы четче обозначить нашу политическую философию, придать ей организационный характер, распространять эти идеи за рубежом. Потому что евразийские идеи глобальные.:

  • прежде всего борьба с однополярным миром в пользу многополярного,
  • идея континентализма против атлантизма,
  • поиск альтернативы либерализму в глобальном масштабе,
  • признание ценности всех культур и всех народов,
  • антирасизм и антинационализм,,
  • борьба с гегемонией, со старой и новой колонизацией.

Но неверно считать, что современное евразийство или как его чаще определяют "неоевразийство", создано 17 лет назад. Это был один из целого ряда организационных шагов, которым предшествовали многие другие, и за которым последовали новые.

Обыкновенный реализм

Но постепенно что-то пошло не так.

В какой-то момент я понял, что у власти ко всему этому -- к идеям, концепциям, стратегиям, философии, Логосу -- нет серьезного отношения. Для меня это очень болезненно. Соответственно, и организационные инициативы оказались однодневками, инструментально использовавшимися для достижения каких-то мелких целей текучей политики. Народ думал как мы, патриоты, и власть это учитывало. Вообще харизма и поддержка Путина на этом и основывалась. "Путинское большинство" видит в нем именно то, чего видели и хотели видеть мы. От столкновения с прагматистским подходом Кремля становилось горько.

Постепенно я стал замечать, что происходит некоторая стагнация, торможение. Шли годы, а консервативный поворот оставался только технологией. Это был разворот на месте. Тот «застой», о котором мы говорили, постепенно стал проявлять себя.

Многие вещи были все же неясны. Я не понимал, почему то мировоззрение, та позиция, которые настолько соответствуют и целям России, и необходимости патриотического подъема, его возрождения, и укреплению суверенитета, — почему они не берутся в полной мере. Я никогда не хотел от власти ничего получить, я стремился к тому, чтобы она как можно больше взяла -- идеи, методики, знания, анализ, волю и готовность непрерывно трудиться и сражаться во имя великой России.

Вначале я думал, что этому противодействуют - внутренние и внешние -- враги. Так, наверняка, оно и было.

И агенты влияния Запада, и либералы, и циничная коррумпированная политическая элита явно не были раду усилению в Кремле  консервативного -- русского, евразийского -- полюса.

Но с этим можно было довольно легко справиться, найди евразийство поддержку в лице лишь одного -- но зато первого -- человекаЕсли бы Путин по-настоящему заинтересовался не просто даже евразийством, а миром Идей, миром Мысли, если бы для него Мысль, философия, исторический взгляд на вещи имели бы какое-то значение, я думаю, все бы сложилось не так. Но увы. Оказалось, что он — действительно, как сам он говорит,  -- технолог, менеджер, управляющий, прагматик.

Путин --  реалист. И в этом, скорее всего, и кроется главная проблема.

Если он реалист, он имеет дело только с реальными вещами. Идея — это не его. И постепенно поэтому первоначальное внимание к евразийству во  власти прошло. А противодействие тех, кто изначально ратовал за противоположную атлантистскую  позицию, сохранилось. И суверенитет, и евразийство, и консерватизм в какой-то форме сохранилось, но на все том же уровне реализма, а значит, из огненной Идеи они перешли в форму скучной чиновничьей практики, где стремитеьно утратили свою свежесть и свой смысл.

Политический тупик остановленного времени

Соответственно, сегодня Евразийское движение -- да, я думаю и патриотическое движение в целом -- в политической реальности находится в очень сложном положении. Вне России борьба евразийства против атлантизма ведется нами и сейчас весьма интенсивно, открыто, активно и только расширяется. Поэтому меня деплатформируют с YouTube,  google, twitter, запрещают продавать мои книги в США через amazon. На меня наложили санкции, запрещают практически любое передвижение на территории Европы, стран НАТО, отслеживают каждый шаг самым тщательным образом.

Для глобалистов, либеральных сетей, Сороса и того, что Трамп называет "Болотом", я один из главнейших идеологических противников, если не главный.

Я старался придать антилиберализму развернутые систематизированные формы с опорой на философию и метафизику, но с учетом и прикладных геополитичсеких, политологчиеских, социологичесикх и культурологических методологий. И судя по реакции противником, мне это удалось.

Евразийское движение находится в списках запрещенных организаций везде исключительно за нашу идеологию, только вдумайтесь. Они относятся к этому серьезно. Мы сосредоточили свою работу на внешнем фланге. И там это затребовано, это важно, там растет число сторонников и ненависть глобальных элит.

Но в России все остановилось. Останавливаться начало довольно давно. Первый раз я это ясно почувствовал при Медведеве, на которого при всем желании я нес мог перенести мою лояльность к Путину. Но какого-то существенного сдвига не произошло после возвращения Путина в 2012, хотя я этого ожидал и на это надеялся. Ничего не имезнило -- если только не в худшую сторону --  и уход Суркова с идеологичесчкого направления. Но окончательно я перестал понимать Путина после остановки Русской весны. Я рукоплескал, как все мы воссоединению с Крымом, но совершенно не понял, почему мы оставили Новороссию -- не использовали фактора Януковича, признали экстремистскую власть, согласились вести постыдную торговлю за Донбас  в Минском формате. Я конечно, все это открыто высказывал. И на сей раз власть отстранила меня от доступа в СМИ. Очень неприятное положение для того, кто искренне и поддерживал Путина на всех этапах -- включая Поклонную гору. Жалко не только, что евразийцы оказались в опале. Были времена и пожестче. Жалко, что Россия упускает время. 

При этом критиковать власть, которая на половину все еще делает правильно, а на вторую нет, снова застряв как Винни-Пух в норе компромиссов -- на сей раз между либерализмом и патриотизмом, так же было бы наполовину правильно, а на половину нет. Это и создает тупик. Тупик как для участия в политике конкретно Евразийского движения, так и тупик вообще. Если идти против власти даже под знаменами правды, это будет на руку глобалистам, которые спят и видят крах Путина и его линии. Если поддерживать, то во-первых судя по действиям власти она в поддержке совершенно не нуждается, ни малейшего интереса ник диалогу, ни к Идеям не испытывает, а во-вторых половину из того, что она делает заслуживает резкой критики, а не поддержки. 

Так любая воля -- и революционная, и консервативная оказывается будто в цементе. Политика, жизнь, движение парализованы.

Все в позиции Винни-Пухи. Это соответственно и есть застой 2.0, о котором мы говорили, и который евразийцы переживают чрезвычайно остро и болезненно. Застой 1.0 уже стоил нам слишком много. И Карабахский конфликт и новые неизбежные конфликты на постсоветском пространстве -- это прямые следствия гибели советской Империи. От многого можно и нужно было отказаться в 80-е, но только не от Империи. А застой -- прямой путь, чтобы Империю снова потерять. 

 

«СП»: — Следующий вопрос связан с вашей теоретической базой. Отдельно поговорим о вашей книге «Четвертая политическая теория», вышедшей в 2009 году, и одноименной концепции. Вы говорите о падении двух теорий: «фашизма» в 1945 году и «коммунизма» в 1991 году вместе с распадом СССР. И о кризисе третьей теории «либерализма». Также о падении субъектов: класс — в коммунизме, раса — у фашистов, индивид — в либерализме. Эти субъекты не выполняют больше роль актора истории, насколько я понимаю. Ключевое понятие «четвертой теории» — «Dasein» — можно перевести как «бытие присутствия». Это новый субъект, новая действующая сила. Для человека далекого от современной философии как объяснить этот конструкт? Кто является его «физическим» воплощением?

— Замечательный вопрос. Я приступил к оформлению Четвертой политической теории не так давно, лет пятнадцать назад. Если говорить серьезно, это результат всей моей политической философии. Это последнее слово, или синтез всех тех идей — в том числе евразийских, национал-большевистских, консервативно-революционных, традиционалистских, — которые я продумывал на протяжении всей своей жизни. Это некоторая кульминация, можно сказать так. Акме политической философии, к которой я шел очень постепенно, через много разных учений и теорий. Постепенно Четвертая политическая теория отлилась в такую довольно простую модель, которую вы сейчас изложили. Суть ее вы уже изложили. И именно потому, что это был уже результат жизненный, жизни внутри политической философии, глубокого исследования и самой политологии, и политических наук, и философии как таковой, и философии истории, социологии, психологии, онтологии, религиоведения — это все стало такими составляющими нитями, которые привели к Четвертой политической теории. Именно благодаря тому, что это синтез моего мировоззрения, эта книга получила очень широкое распространение. Не у нас — в силу застоя и такой атрофии, ментального коллапса того самого. У нас тоже было несколько изданий. Но в мире — я не сделал ни одного жеста, чтобы облегчить перевод — перевели на все европейские языки, включая датский, венгерский, греческий, сербский, польский, чешский. Она есть на иранском, на турецком, в Китае сейчас переводят, на арабский переводят. Она есть на множестве языков, потому что то, что вы сейчас сказали, можно изложить в одной фразе. Это ее суть. Я там это на 300−400 страницах это рассказываю более подробно, чем вы изложили, но смысл именно в этом.

Есть три главные политические идеологии. Сейчас победил либерализм. И оставшись одним, этот либерализм на самом деле всех остальных пытается «загнать» в фашизм и в коммунизм или приравнять, чтобы никто его не смел трогать. И когда мы соглашаемся с тем, что мы коммунисты или фашисты, мы подыгрываем либералам, которые уже знают, как обращаться с двумя политическими теориями, тоже западными, тоже атеистическими и материалистическими, как и сам либерализм. И легко бьют карту нации или расы, или государства — в случае национализма. Или карту класса своей картой, своим субъектом — индивидуумом, которому обещают всякие блага: карьера, успех, продвижение, полная свобода. В этом смысл этой стратегии.

Так вот либерализм не способен отстоять себя, если он не осуществляет опыт редукции, не говорит, что «мы имеем дело с фашизмом», достает фотографию Гитлера, приклеивает на лоб любой критике либерализма, если она справа, и на этом заканчиваются все диалоги. Сразу: «ты сторонник газовых камер, сторонник уничтожения шести миллионов евреев, отвечаешь лично за холокост, тебе слова не давали». Кто-то говорит: «Я же просто за то, что мужчина и женщина должны составлять семью». Тебе отвечают: «Ты нацист, ты сжег всех возможных, кого только можно было». И приблизительно с такой же логикой, чуть помягче, обращаются либералы с коммунистами. Им говорят: «Социальная справедливость». Они достают фотографию из ГУЛАГа, показывают Сталина, говорят: «Мы это уже проходили, это тоталитаризм, это насилие, социальная справедливость вот чем кончается, поэтому вы покушаетесь на самое главное, на свободу, на права человека, и вон отсюда».

Это некий диалектический момент, когда Четвертая политическая теория предлагает бороться с либерализмом за совершенно другие, находящиеся вне европейского модерна политические идеалы. Может быть, религиозные, традиционные, постмодернистские, локальные, глобальные. И чтобы найти эту четвертую позицию, откуда можно было бы атаковать либерализм не из европейского проигравшего прошлого. Не как наследники коммунизма и дискредитировавшего себя реально криминальными практиками фашизма. А чтобы начать как бы заново это противостояние либерализму. Если есть тезис — может быть и антитезис. Кто-то говорит: «Как хорошо! Права человека, гражданское общество! Свобода слова — там». Дальше гей-браки, аборты и семья из пяти человек одного пола плюс козел. И еще этим пяти человекам плюс козлу надо давать право усыновления детей в такое просто козлиное сообщество первертов на самом деле. И что это является тезисом, это признак или мерило прогрессивности, на это можно и нужно отвечать — на этот тезис — определенным антитезисом. Например: «Нет, не пойдет, мы не согласны».

Что касается субъекта. Субъект — вещь такая довольно сложная. Когда субъект определяется, определяется некий центр этой политической теории. Думая над тем, как подвергнуть субъекты классической политической идеологии деконструкции, я конечно же обратился к Хайдеггеру, который занимался деконструкцией западноевропейского субъекта на уровне философии, и применил его принцип, который является результатом и откровением этой альтернативы, как Бытие или Dasein, и применил это к политике. Вы скажете, что это очень сложно. Но если бы это было очень сложно, разве бы мою книгу переводили бы на все языки? Согласитесь, имела бы она такое фундаментальное влияние, когда сейчас уже, наверное, несколько десятков книг написано: где-то критических, где-то наоборот апологетических, развивающих, толкующих эту теорию в мире? Но это только начало, недавно начался этот процесс.

Так вот Dasein — это некая путеводная звезда. По какому направлению пойти? Не просто сразу мгновенно защищать какой-нибудь премодернистский тип устройства — монархию или религиозное общество, теократию или империю. Все это вполне возможно, но тоже должно быть сопряжено с различием цивилизаций, с учетом разного рода обществ. И дальше все становится сложнее. Отвергнуть довольно просто, а утвердить альтернативу сложно.

Dasein — это для более глубокой критики западноевропейского субъекта, для более глубокого уровня деколонизации. Хайдеггеровский Dasein я интерпретирую с точки зрения множественности Dasein’а, тем самым включая весь методологический арсенал новой антропологии. И моя теория ведет нас напрямую к теории многополярного мира. И каждый Dasein, каждое историческое Бытие в каждой культуре само подсказывает те решения, как организовывать субъект Четвертой политической теории, который не может быть заведомо всем предложен. И тем не менее, с сохранением важности всего того, что я говорил, есть более простой ход: Dasein есть народ. Вот у Хайдеггера есть такая фраза: Dasein существует через народ, по-народному. Народ является, если угодно, той средой, в которой Dasein присутствует. Но народ не как общество, не как класс, не как совокупность индивидуумов, не как население, не как люди. А народ как культурно-историческая общность судьбы. Вот это народ. Народ, который считает себя носителем определенной судьбы, определенного языка, определенной мысли, определенной идеи. И он определен не только прошлым, но и будущим.

«СП»: Кто будет носителем воли народа? Волеизъявление как будет происходить? На демократических рельсах? Выборы?

— Вы знаете, Четвертая политическая теория не дает такого однозначного результата. Каждый народ, каждая традиция, каждая цивилизация, каждый Dasein организован по-разному. И если в одном случае можно говорить о волеизъявлении этого Dasein’а через демократию, понимаемую, например, как Артур Меллер ван ден Брук предлагал, что демократия — есть соучастие народа в собственной судьбе, такая демократия — это прекрасно. Но насколько я представляю на основании исторического опыта, начиная с опыта афинской демократии, очень редко когда репрезентативная представительская демократия действительно соответствует этому принципу соучастия. Органичная или прямая демократия, органическая демократия — да, прямая демократия в небольших коллективах, в земских областях, в ограниченных общинах, где каждый друг друга знает, там принцип коллективного решения действует по-настоящему, и он прекрасен. Но как только мы поднимемся на более высокий уровень, когда расстояние между компетенцией при принятии решений и самим реальным коллективом увеличивается, здесь открывается поле для махинаций, ложных репрезентаций. Здесь олигархи, обман и отчуждение.

В некоторых случаях, когда речь идет о цивилизациях, о больших огромных державах, государствах, континентах, как говорили евразийцы, конечно, демократия должна приобретать иной характер. Здесь возможны тоже, в зависимости от той или иной культуры, религиозные институты, которые могут включаться в это волеизъявление. Причем это волеизъявление народа неслучайно Vox populi vox Dei — волеизъявление народа на самом деле тесно связано с оракулами. Сам народ поодиночке часто может не знать, что он хочет, а когда он собирается вместе, в каких-то особых ритуалах, он может это знать, может знать то, чего он не знает, он становится оракулом. Сквозь него проходят некоторые более глубокие токи бытия. Вот это тоже очень важный момент, что народ — это не совокупность индивидуумов. Он нечто большее.

«СП»: Я сейчас задам вопрос, который мне кажется ключевым. Вероятно, его вовремя не задали Ницше, это бы много поменяло. Вы уже сказали, что либерализм загоняет в фашизм теории, недружественные ему, от которых он чувствует опасность. Я хочу поставить точку, размежевать окончательно понятия. У нас в общественно-политическом пространстве сейчас, информационном пространстве очень много говорят о результатах фашизма и очень мало о его реальных истоках — единого диагноза нет. Кто-то Ницше называют предтечей, заложившим философскую базу. Кто-то Хайдеггера называет певцом фашизма в Германии. Редко, но упоминают про общество Туле, которое питалось эзотерикой и оккультными теориями. Сами представители Туле и уж тем более Ницше не представляли, чем закончится их «поиск Атлантиды» и рассуждения об арийской расе. Учитывая, что Dasein — это трансцендентальное понятие, а еще и немецкое, что должно стать неким предохранителем для последующих поколений, знаком, что трактовать это понятие начали неправильно?

— Вы знаете, у фашизма и национал-социализма в значительной степени разные истоки. И разный идеологический генезис. У нас при отсутствии политической культуры и такого некоторого супер-ангажированного некоторыми политическими событиями, в частности нашей Великой Отечественной войной, мы не можем говорить об этом спокойно, поэтому мы говорим об этом неспокойно. А когда мы говорим неспокойно, мы уже не говорим на философском уровне, мы уже хотим кого-то осудить. Поэтому о фашистах говорить чрезвычайно трудно в России. И решения, которые о фальсификации истории, другие вещи — понятно, почему они делаются. Но они же на самом деле выглядят-то очень жалко. Потому что с идеями надо бороться идеями, а не запретами. А если идей нет, то можно запретить, но это не будет эффективно, только больший интерес породит.

Совершенно преступным является нацистский режим. Совершенно. И преступным абсолютно является либеральный режим, который строится на опыте рабства, превосходстве одних государств над другими. Сотни тысяч людей — больше — было во время «арабской весны» уничтожено с подачи Запада. Хиллари Клинтон просто кичилась тем, что она уничтожила Ливию и осуществила геноцид. Либерализм — это кровавая форма тоталитарного режима, который должен быть осужден так же, как фашизм.

Готов ли я нести ответственность за искажение Четвертой политической теории, когда она будет воплощаться? Мы видим уже сейчас, что евразийство, которое, на мой взгляд, блистательно и глубоко, и прекрасно в своей теории, оно превратилось в такую не в преступную, но просто такую отталкивающую чиновническую рутину. Евразийский союз как братство народов, которые идут к своей духовной цели, осмысляя в единстве миссию своего пути сквозь историю, вот что такое Евразийский союз — узы, которые скрепляют цивилизации и народы, — он превратился сегодня в какую-то чиновничью недействующую организацию, где толкутся бессмысленные серые люди, которые понятия не имеют ни о каком евразийстве. Я уже вижу результат вырождения и отчуждения своих идей.

Об ответственности мыслителя за реализацию его идеи вопрос очень острый. Вот Эрнст Юнгер. Если говорить о том, кто вдохновил национал-социалистов в большей степени, чем Хайдеггер (это смешно). Хайдеггер был совершенно на периферии этого движения, был очень критически настроен, но поддерживал именно исходя из ненависти к либерализму и коммунизму, что тоже можно понять — уж очень они отвратительны именно в своих глубинах. Также он критиковал свою собственную национал-социалистическую модель. Можно «Черные тетради» почитать — это критика фашизма, пожалуй, более глубокая и более основательная, чем все, что мы имеем со стороны. Это критика изнутри, критика очень обоснованная. Хайдеггер ближе к Четвертой политической теории, чем к национал-социализму. Так вот настоящим идеологом, если говорить о национал-социализме, был конечно не Гитлер — он не был идеологом, он был прагматик — а Эрнст Юнгер в своем «Труженике», в «Der Arbeiter». Вот он как раз предвосхитил самые основные, на мой взгляд, стороны национал-социализма и технику, и такое вот возвращение к нехристианским стихиям, к мировоззрению чистого активного пессимизма или активного нигилизма. Но обратите внимание, что еще на первых этапах, когда его приглашали стать депутатом в партии Гитлера, он говорит: «Я с этими свиньями вообще, с ничтожествами, не сяду за один стол просто. Вы меня с ублюдками хотите посадить». Еще не было ни газовых каких-то вот этих, ни концентрационных лагерей, ни преследований. И Юнгер оставался патриотом. Он был в изгнании. Его идеи реализовались так страшно, что он их не признавал как свои. Но он не отказывался от этой ответственности. То есть он отказался вступать в ту партию или в то движение, которое превращало на его же глазах его идею в что-то кошмарное на самом деле, но он стоически выносил эту историческую ответственность. Не давая своего благословения, но одновременно и не отказываясь, не отмежевываясь от своих идей «Труженика» своего. Книгу эту он публиковал и после войны многократно, вносил только существенные поправки, отнюдь не извиняясь. И Хайдеггер, кстати, молчал об этом отношении. Если уж делаешь выбор, даже если неправильный, достоинство человека заставляет его держаться этого неправильного выбора, если он был свободный и осознанный.

Поэтому, что касается ответственности за возможность чудовищного искажения моих идей, я готов брать ее на себя. Может быть, остаться в полной неизвестности и забвении гораздо спокойнее было бы, чем видеть, как твои высшие идеалы и чистые помыслы превращаются в нечто противоположное, безобразное, отталкивающее, низменное и ставшее достоянием… Самое страшное вообще для философа — это не злодеи и бандиты, а это посредственность. Нет ничего более антифилософского, чем посредственность. И в преступнике, и в таком совсем простейшем человеке, недалеко отрывающемся от быта, можно увидеть некоторые интересные переливы, переливы человеческого, а вот в самовлюбленной агрессивной посредственности, толкающейся локтями, ничего увидеть невозможно.

Вот где пропадает человечество. Человечество пропадает не на полюсах, не там, где самые умные и самые жестокие — в разных полюсах. А человечность пропадает в середине. Вот в этой совсем далеко не золотой середине. В этих агрессивных, маячащих повсюду самовлюбленных посредственностях человечество исчезает, пропадает. Вот они — самое страшное. Не те, кто «превращает золото в свинец», как писал Бодлер, а те, кто своей дежурной скукой внутренней разлагает величие, низводя высокое до своего уровня. Уж лучше бы они превратили очень высокое в очень низкое. Пусть хотя бы величие сохранится по модулю. Самое страшное, что вообще по большому счету меня, честно говоря, пугает — это банальность. Когда я сталкиваюсь с банальностью, у меня как-то поражаются самые глубокие нити моего восприятия. Я то же самое думаю в отношении политической философии и философии вообще. Что самое страшное — это даже не извращение наших идей, а их банализация. Вот это мне претит по-настоящему.

«СП»: — Вы сегодня видите политиков, которые способны преодолеть этот кризис идей, транслировать новые идеи, если уйдет Путин? Кто-то из несистемной оппозиции? Или какая-то «темная лошадка»?

— Я их не вижу, потому что не дают видеть. То, что есть, настолько не думает о будущем, что сделано все, чтобы будущего не было. Это работает, в каком-то смысле. То будущее, которое придет после Путина, оно с ним как-то не может быть связано. Потому что Путин не готовит будущее. Не то что преемника или непреемника, Путин не дает появиться тем, кто могли бы прийти после него. Не дает нам увидеть их. Конечно я их не вижу, как их не видит никто. Те, кого мы видим, это явно не то. Это не просто не то, а еще и заведомо «не то». Нам показывают тех, у кого нет никаких шансов быть кем бы то ни было. И прячут тех, у которых есть шанс. Это просто стратегия.

Будущее зреет где-то там, куда не проникает наш взгляд. Путин сделал свое правление таким бесконечным настоящим. Но будущее — от него он отрекся, я думаю. Когда не обратился к Идее. Будущее — всегда Идея. Он ограничился настоящим. И в нем он полностью суверен. Но будущее ему не принадлежит нисколько. Он разменял полновластие в настоящем на возможность — лишь возможность — участия в будущем. Это выбор абсолютно точный. Поэтому он отказался от идей и занялся решением таких технических проблем, бытовых.

Когда этот период кончится, все начнется как бы заново. Тогда и только тогда кто-то может появиться. Кто-то может раскрыться, может, мы увидим, что за пустым футляром этой путинской занудливой рутины на самом деле кто-то сидит, кто-то прячется и он выйдет тогда, когда придет время. Пока же всем дан ясный указ: «Носу не показывать, изображать, что вас нету». И что все, что есть, будет всегда. Такое очень длинное государство, настолько длинное, что успеете постареть и сдохнуть, когда эта длина будет измерена. Но она будет измерена. Потому что, может, и хорошо, пока нам нужно как-то прийти в себя. Я думаю, что Путин — это правитель консервативного нигилизма. То есть ничего нет, но мы особенно этого «ничего» не замечаем. Более того, иногда это «ничто» нам видится как «нечто», а иногда снова как «ничто». И пусть это мигает. Это некоторая такая эпоха. Но политика, жизнь, история — начнутся конечно только после Путина. Обязательно начнутся. Либо в том, либо в другом случае. «Ничто» либо будет заполнено чем-то, либо окончательно рухнет, те промежуточные средние остатки, зависшие между двумя полюсами. Это затянувшийся момент перехода. Теперь уже все забыли — откуда мы переходим, куда мы переходим. Новое поколение, с чего вы начали, выросло в этом состоянии затянувшегося полудрема. Мы не можем ни заснуть, ни проснуться толком. Уже люди прожили жизнь в этом путинском режиме.

*Межрегиональная общественная организация «Национал-большевистская партия» (НБП). Признана экстремистской решением Московского городского суда от 19 апреля 2007 о запрете деятельности (вступило в силу 7 августа 2007).