Северо-американская цивилизация и ее основания (II)

Подписывайтесь на канал GEOPOLITICA.RU в телеграм, чтобы первыми узнавать о главных геополитических новостях и важнейших политических событиях дня!

04.11.2017

Война за независимость как либеральная революция

Провозглашению независимости США предшествовала Война за независимость, которая вспыхнула в 1776 году, когда тринадцать колоний Новой Англии одна за другой объявили о выходе из Британской Империи и с оружием в руках выступили против тех сил, которые остались верными метрополии. Главной силой в организации оппозиции Англии, потребовавшей от американцев «гербовых сборов», бывших разорительными, стала тайная организация масонского типа «Сыны свободы» (Sons of Liberty), созданная в Массачусетсе Самуэлем Адамсом (1722 — 1803). Другим выдающимся деятелем этой структуры был Джон Адамс (1735 —1826), ставший позднее вторым президентом США. Встречи Сынов свободы в Бостоне, где зародилось это движение, проходили в здании. В этом же здании располагались штаб-квартиры сразу двух масонских лож -- Великой Ложи Массачусетса и Ложи св. Андрея. Там же в 1773 году были приняты решения об организации «Бостонского чаепития», то есть о саботаже разгрузки чая в американских портах, что стало началом Американской революции и Войны за независимость.

Но еще до этого Адамс обратился в 1768 году с письмом к аналогичным антибританским организациям во всей Новой Англии, призывая их к восстанию и вооруженному сопротивлению имперским гарнизонам, расквартированным в американских городах.

Основой сетевого общества Сыны свободы составляли представители американского среднего класса – торговцы, адвокаты, ремесленники. Они стали организовываться в боевые отряды и захватывать британские склады с оружием.

Постепенно население Новой Англии раскололось на две половины. Одна из них пошла за Сыновьями свободы и стала самоорганизовываться вокруг законодательных собраний отдельных колоний, отвергавших новые налоги и сборы, вплоть до открытого сопротивления британским властям. В американской историографии они стали называться «патриотами», «революционерами» и «американцами» (в терминах британской политики они стояли ближе к либералам -- вигам). Другая  оставалась лояльной Британии и считала себя законопослушными подданными короны. Их называли «лоялистами» и «консерваторами» (они в основном ориентировались на британскую партию консерваторов -- тори). Поэтому Война за независимость в определенном смысле была гражданской войной, разделившей все население тринадцати колоний по идеологическому признаку:

·      с одной стороны, это были представители революционного масонства, следовавшие за идеями европейского Просвещения, переходящими постепенно от классического пуританизма к абстрактному деизму, сторонники буржуазной демократии, свободного обмена, индивидуализма и либерализма,

·      а с другой, лояльные граждане Британской Империи, также торговой и протестантской, буржуазной и талассократической, но сохранявшей определенные связи с традициями, некоторые сословные привилегии и верность королю.

Партия «патриотов» воплощала в себе либеральный масонский Модерн в его законченной форме, во многом предвосхищая аналогичные буржуазные революции на европейском континенте. Не случайно творцы Великой Французской революции 1789 года открыто признавали, что вдохновляются именно северо-американским опытом. Более того, в колониальных условиях, где традиции прежних эпох европейской истории были слабы и где новое общество создавалось с «чистого листа» целиком на основании торговой экономики, индивидуалистической антропологии и демократической организованной снизу политики, можно было построить систему, точнее всего отражающую ориентиры и ценности Просвещения, чему в континентальной Европе предшествовала запутанная и отягчающая эту систему инноваций средневековая история. В Новой Англии истории не было. Начиная с первых «отцов-пилигримов» «Мэйфлауэра» она искусственно создавалась как построение утопического «города на холме». И этому мешала только британская инерция, оказавшаяся не слишком могущественной и твердой. Поэтому именно в Северной Америке в период Войны за независимость мы присутствуем при рождении чисто либеральной цивилизации, не просто индуцированной колониальным развертыванием Heartland'а Локка, но создаваемой как отвлеченный лабораторный проект в оптимальных условиях – в пустоте (ведь индейцы и их культура были приравнены практически к пассивной окружающей среде, к природе, которую следовало, по мнению идеологов раннего Модерна, таких как Ф. Бэкон подчинить и заставить служить себе). И именно эта зарождающаяся либеральная цивилизация восстала на вторую половину английского колониального общества, которая воплощала собой умеренную  -- европейскую! -- часть, где либерализм все еще сдерживался определенными консервативными принципами и устоями.

Американская революция была либеральной революцией и означала наступление новой – либеральной – эпохи. И хотя казалось, что события в Новой Англии затрагивают лишь небольшую часть европейского общества, жителей далеких колоний и глубокую периферию Запада, кроме всего прочего населенную сплошь и рядом социальными маргиналами, девиантами, каторжниками и второсортным отребьем, отторгнутым Старым Светом, на самом деле, именно там творилась история и складывался доминантный вектор европейского историала Нового времени, что в полной мере дало о себе знать намного позднее – только в ХХ веке. Но идейный фундамент американской цивилизации и глобальной американской гегемонии, либерального глобализма, закладывался именно в США в то самое время – в конце XVIII века.

Федерализм и Конституция: homo americanus

В начале восстания 13-ти колоний против метрополии каждая из них провозгласила себя самостоятельным государством – State. Этот термин применительно к американской истории обычно переводится как «Штат», но само слово в юридическом смысле не имеет никакого особого смысла, кроме основного: в английском языке термин State означает только и исключительно государство в полном смысле слова – суверенное политическое образование (в понимании Маккиавелли, Гоббса или Бодена), не признающее над собой никакой наднациональной инстанции[1]. Поэтому с юридической точки зрения, восстание колоний представляло собой декларацию о суверенитете тринадцати вновь образованных национальных и суверенных государств. Поэтому полное название Соединенные Штаты Америки, United States of America, строго следовало бы переводить «Соединенные (или объединенные, союзные) Государства Америки». И то, что речь идет не о государстве, но о государствах, прямо утверждено и акцентировано в названии. 13 колоний стали 13 государствами.

Однако в 1776 году, когда колонии заявили о выходе из подчинения Империи, было очевидно, что по одиночке с войсками метрополии им не справиться. Тогда вдохновителями восстания против Англии, прежде всего Сынами свободы и другими масонскими организациями, была выдвинута идея о создании Конфедерации, чьи статьи и были приняты в Филадельфии в Штате (государстве) Пенсильвания. Филадельфия по факту стала и стала первой столицей конфедеративного союза 13 независимых государств. Такого объединения и согласования общих позиций, в том числе и идеологических (американский либерализм), было достаточно для того, чтобы Конфедерация добилась победы над Британией, поскольку статьи Конституции как раз и обращали основное внимание на гарантии совместных действий в войне против общего врага. Но после того, как 13 государств (Штатов) выполнили программу минимум по обретению независимости, встал вопрос о дальнейшей судьбе Конфедерации. Статей Конституции 1776 года  для более тесного объединения было не достаточно.

В этот момент как раз на сцену выходит группа сторонников федерализма. Это прежде всего -- Джордж Вашингтон (1732 — 1799), Александр Гамильтон (1755 —1804) и Джеймс Мэдисон (1751 — 1836). Они предложили пересмотреть статус союза государств-Штатов в сторону большей централизации. Но чтобы не возвращаться к унитарной системе Великобритании, против которой колонии Новой Англии и боролись в Войне за независимость и политическое наследие которой они всячески стремились преодолеть, перейдя на «новую ступень развития», был предложен новый тип государственного устройства – федеральный. Это был компромисс между свободным и ни к чему не обязывающим союзом суверенных государств-Штатов (конфедерацией) и унитарным национальным государством, внутри которого уже ни о каком суверенитете и ни о каких «государствах» (Штатах) речи идти не могло. Эта идея и была принята в 1787 году на Конституционном Конвенте в Филадельфии, который стал официально началом истории США как единого (но федеративного) государства. Тогда же была принята Конституция США.

Американский федерализм сочетал в себе два начала, принципиальных для американской политической системы:

1.многообразие форм регионального самоуправления (у каждого государства-штата был и есть до настоящего времени свой корпус законов, далеко не всегда совпадавший с законами в соседних штатах)

2.и единство либеральной (американской) идеологии, воплощенной в идеале «города на холме» и основанной на совмещении протестантизма (в самых различных его версиях) с социальными и естественно-научными воззрениями эпохи просвещения с общей ориентацией на свободный рынок и капитализм.

Иными словами, в основу единства США был положен чистый либерализм (как в политике, так и в экономике), доводивший до логического предела идеи английских и шотландских философов, но возведенный в политический императив и заложенный в основание строительства нового типа общества – с «чистого листа». Фрэнсис Бэкон (1561  — 1626), один из отцов-основателей научной картины мира Нового времени[2] описал утопическое общество, полностью построенное на идеях Просвещения в своем труде «Новая Атлантида»[3]. Именно такую «Новую Атлантиду» и учредили федералисты в Филадельфии в 1787 году. И этот американский опыт, реализованный на далеком от Старого Света континенте, стал образцом для подражания в глазах прогрессистов и либералов самой Европы, так как здесь все основные идеи Просвещения, отягощенные на европейском континенте многовековыми традициями и исторической инерцией, нашли свое наиболее полное и наиболее законченной выражение.

После принятия Конституции и создания США как «Новой Атлантиды» среди федералистов начались споры о балансе пропорций между централизмом и местным самоуправлением в масштабе Штатов. Так как федерализм был компромиссом между конфедерацией и унитаризмом, то требования практической политики постоянно подталкивали к тому, чтобы сместить баланс в ту или иную сторону. Так, Джордж Вашингтон и Александр Гамильтон склонялись в пользу централизма, а Мэдисон и Джефферсон – в пользу суверенитета каждого из государств-Штатов. Такое толкование федерализма было неизбежно, поскольку либерализм предполагает одновременно два фундаментальных принципа:

1.распределение статуса субъекта на максимально возможное (в данных условиях) чисто политических единиц, а это означает вектор в сторону не просто полного суверенитета государств-Штатов (в пределе возврат к Конфедерации), но и расширение гражданских прав на все большее число социальных групп (включая рабов),

2.установление либеральной идеологии в качестве абсолютной доминанты, обязательной для всего общества, что превращало «плавильный котел» () не в хаотический процесс смешения разных эмигрантских обществ в нечто неопределенное, но переплавление отдельных социальных, этнических и религиозных групп в новый общий тип – отливка из «плавильного котла» стандартизированных форм «человека американского», homo americanus, для чего был необходим централизм (монополия на отливочную форму).

Споры внутри федералистов продолжились вплоть до начала Гражданской войны в США, когда вопрос о правовых полномочиях государств-Штатов в вопросе о признании или запрете рабств, а также в вопросе о унификации единой северо-американской валюты, стал ребром и когда неопределенность и баланс в трактовках федерализма были более неприемлемы. Девиз «E pluribus unum», «Из много единое», размещенный на гербе США, ставил также требовал однозначного ответа о монополии определения того, каким именно должно быть «единое», то есть о том, каков нормативный образ homo americanus и как широко и свободно его можно толковать на местном уровне (Штатов) --и конкретно, входит ли право владеть человеческим существом другого цвета кожи как частной собственностью или нет в «права человека», как «американского человека» или может лит отдельный Штат печатать свою валюту и иметь свою таможню.

Показательно, впрочем, что права индейцев в этой принципиальной дискуссии не обсуждались; положение о том, что у них нет никаких прав, было вопросом консенсуса всех федералистов – и сторонников унитаризма, и сторонников Конфедерации.

Manifest Destiny (Явное Предначертание)

Продвижение американцев к западу и югу привело к участившимся столкновениям с испанцами и с получившей в 1823 году независимость от испанской короны Республикой Мексика. Позднее в 1836 году от Мексики отделился Техас, образовавший самостоятельное государство, которое в 1845 году было аннексировано США.

Тогда-то американский публицист и сторонник демократической партии Джон О’Салливан и провозгласил доктрину «Явного Предначертания», Manifest Destiny, согласно которой США представляют собой развитое и просвещенное общество, основанное на принципах демократии, либерализма и прогресса, и это является знаком избранности американцев, которым самой судьбой (или Богом в его деистской интерпретации) предназначено править обширными землями от Атлантики до Тихого океана[4]. Это «Предначертание» было тем более очевидно, что окружающие народы (в первую очередь, имелись в виду испанцы и испаноговорящие креолы) в глазах Салливана были «дикими, отсталыми и невежественными», и на этом основании должны были либо добровольно покориться США, признав их лидерство, либо быть завоеванными более развитой и «гуманной» цивилизацией. По мысли О’Салливана, конкретное выражение «Явного Предначертания» состояло в императивной аннексии Техаса, Аризоны и Калифорнии. Но как и «доктрина Монро» эта идея могла иметь и более широкое толкование применительно ко всему пространству обеих Америк, и даже ко всему миру. Именно в этом расширенном смысле позднее в эпоху президента Вудро Вильсона (1856 —1924,) этот тезис приобрел уже эксплицитно планетарный размах[5].

Сам О‘Салливан писал:

 

… право нашего явного предначертания расширяться и обладать всем континентом, который Провидение вручило нам для развития великого эксперимента свободы и федеративного развития самоуправления, доверенного нам. Это право подобно праву дерева на место посреди воздуха и земли, необходимых для полной экспансии его начала и предназначения к росту.

.... the right of our manifest destiny to over spread and to possess the whole of the continent which Providence has given us for the development of the great experiment of liberty and federative development of self government entrusted to us. It is right such as that of the tree to the space of air and the earth suitable for the full expansion of its principle and destiny of growth.[6]

 

Мы видим здесь все тот же тезис о «городе на холме» и классическое для северо-американской идентичности сочетание протестантского мессианизма и либерального масонского прогрессизма.

Строительство США от Атлантики до Тихого Океана и исполнение «Явного Предначертания» (само выражение «Manifest Destiny», как мы видим, использовано О‘Салливаном в период американо-мексиканских войн) развертывалось в конфликте с двумя центрами, имеющими гораздо более тесную связь с Европой – с Францией и Испанией. Это очень важный с цивилизационной точки зрения момент: США изначально строят свое государство на разрыве связей с бывшей метрополией, откуда был почерпнут стартовый культурный код – англосаксонский, радикально протестантский и отражающий концентрированную парадигму Модерна, и уже это можно назвать де-европеизацией (поскольку Англия все же сохраняет какие-то связи с собственно европейской историей и европейской цивилизацией, хотя и строит свою Империю как Анти-Европу[7]). Но при этом вынуждены противостоять и другим европейским могуществам, продолжая де-европеизацию в ходе установления контроля над Луизианой (удачно выкупленной у французов в 1803 году – так называемая «Луизианская покупка») и в ходе американо-мексиканских войн, причиной которых стала отмена в 1829 году рабства в Мексике (получившей независимость от Испании в 1813 году в результате Войны за независимость) -- в то время, когда оно процветало в США, что сказывалось на правовых коллизиях в Техасе, принадлежавшем Мексике, но заселенном в значительной мере выходцами из США, где рабство составляло основу экономики. В 1836 году  отряды техасской рабовладельческой армии разбили мексиканцев, а в 1845 году Техас окончательно был присоединен к США  в качестве Штата. В следующем 1846 году США из-за спора о границах Техаса объявили войну Мексике, которую выиграли, и в 1847 году армия генерала Скотта заняла столицу Мексики, после чего Мексика была вынуждена половину территории отдать США.

Так завершилось построение «открытого пространства» от Атлантики до Тихого Океана, что поместило новую северо-американскую цивилизацию в конкретный геополитический контекст и придало ей фиксированную форму.

Отныне политическое и цивилизационное районирование Северной Америки было завершено. На севере материка располагались территории Канады, оставшейся в статусе британского доминиона. В центре континента – США, как полюс самостоятельной либеральной буржуазной (но в то же время мессианской и эксхатологически ориентированной) культуры. А южнее начиналась Латинская Америка, входящая в зону испано-португальской колонизации с католической доминантой.

Рабство и Конституция

После аннексии мексиканских территорий политическая система США и их Конституционная модель столкнулись с проблемой рабства, составлявшей основу экономики большинства южных штатов, где преобладающей деятельностью было плантаторство, использовавшее в качестве основной силы чернокожих рабов. Авторы книги «Империя»[8], посвященные исследованию роли США и в мире и этапам становления американской цивилизации А. Негри и М. Хардт так описывают эту цивилизационную проблему:

 

На этой первой фазе, которая длится от основания демократической республики до Гражданской войны, конституционная динамика оказалась в кризисе в результате внутреннего противоречия. В то время, как коренные американцы[9] были отвергнуты Конституцией, афро-американцы были с самого начала ею признаны. Концепция фронтира, а также идея и практика открытого пространства демократии[10] были фактически сотканы вместе с равно открытой и динамичной концепцией народа, масс и рода. Республиканский народ есть новый народ, народ исхода, заселяющий пустые (или очищенные) новые территории[11]. С самого начала американское пространство было не только экстенсивным и неограниченным, но также и интенсивным: пространством смешения, «плавильным котлом» постоянной гибридизации. Первый действительный кризис американской свободы разразился на этом внутреннем интенсивном пространстве. Рабство черных, практика, унаследованная от колониальных держав, было непреодолимым барьером для формирования свободного народа. Великая американская антиколониальная конституция должна была интегрировать этот парадигмальный колониальный институт в саму свою основу. Коренные американцы[12] могли быть исключены потому, что новая республика не зависела от их труда, но труд чернокожих был одной из существенных опор новых Соединенных Штатов: афро-американцы должны были быть включены в Конституцию, но не могли быть включены на равных. (Женщины, естественно, находились в схожем положении.) Южным конституционалистам не составляло труда показать, что Конституция в ее диалектическом, саморефлексивном и «федералистском» моменте позволяла и даже требовала существования этой извращенной интерпретации социального разделения труда, действовавшей в полной противоположности утверждению равенства, выраженному в Декларации независимости.

На деликатную природу этого противоречия указывает странный компромисс при разработке Конституции, достигнутый только после мучительных переговоров. Согласно этому компромиссу, рабское население учитывалось при определении числа депутатов от каждого штата в Палате представителей, но в соотношении, где один раб равнялся трем четвертям свободного человека. (Южные штаты боролись за то, чтобы увеличить это соотношение насколько возможно, и тем самым увеличить свою власть в Конгрессе, а северяне боролись за его снижение.) В результате конституционалисты были вынуждены давать количественное определение конституционной ценности различных рас. Отцы-основатели тем самым провозгласили, что число представителей «определяется посредством прибавления к общему числу свободных лиц — включая в это число тех, кто поступил в услужение на определенный срок, и исключая не облагаемых налогом индейцев — трех пятых всех прочих лиц». Один от белых и ноль от коренных американцев создает сравнительно небольшую проблему, но три пятых являются очень неудобной цифрой для Конституции. Афро-американские рабы не могли быть ни полностью включены, ни полностью исключены. Рабство черных парадоксальным образом являлось и исключением из Конституции, и ее основанием.

Это противоречие поставило американское понимание суверенитета перед лицом кризиса, потому что оно блокировало свободное перемещение, смешение и равенство, которые вдыхали жизнь в основание американской идеи суверенитета. Имперский суверенитет всегда должен преодолевать барьеры и ограничения как в своих владениях, так и на границах. Это постоянное преодоление и является тем, что делает широкое имперское пространство открытым. Высочайшие внутренние преграды между черными и белыми, свободным и рабом блокировали машину имперской интеграции и обесценивали идеологическую претензию на открытые пространства[13].

 

Этот анализ Негри и Хардта верно описывает природу рабства. Сам институт рабства исчез в Европе уже в первых веках христианства и был восстановлен искусственно в Новое время. Показательно, что современное рабство основывалось не на античных идеях метафизики войны, когда воин, попавший в плен, считался отмеченным богами как получивший плохую долю (у египтян рабы назывались «живые мертвые») и фактически умерший, но на принципах либеральной экономики и на построении иерархии общественных типах на основании критерия материального и научного развития. Биологический расизм был лишь последним этапом оформления теории экономической целесообразности и прогресса. Поэтому рабство представляет собой феномен Модерна, и в США, авангард цивилизации Модерна, оно попадает не по инерции (такой инерции в европейских обществах Средних веков просто не существовало), но как искусственно созданный и вполне «прогрессивный» институт[14]. Так как и индейцы, и африканцы были признаны народами, стоящими на более низкой ступени развития, нежели европейцы (обратим внимание на то, что сама идея развития, прогресса была совершенно чужда европейскому Средневековью), то они автоматически лишались статуса полноценного политического субъекта. В этом мы видим применение принципа прогресса: если общество уступает европейцам по уровню технической оснащенности и его нрав отличаются от современных европейских, это общество признается «дикарским». И даже «Пять Цивилизованных Племен», которых американцы сочли отдаленно похожими на них самих, несмотря на всю лояльность в определенный момент были депортированы в резервации и, по сути, уничтожены. Так уровень развития общества (чье измерение как прерогатива было присвоено американцами сами себе) становился основой для политических определений, законов и доктрина – таких как Доктрина открытия, Доктрина захвата или организация Индейской территории, резерваций и этнических чисток.

В книге британского специалиста по международным отношениям Джона Хобсона «Евроцентричная концепция мировой политики»[15] наглядно показано, как расовый маркер – черные, желтые, белые – отождествляется в либеральных теориях эволюции и прогресса с тремя типами обществ – дикостью, варварством, цивилизацией[16]. Это было эксплицитно выражено в XVIII – XIX веках, но со второй половины ХХ века под впечатлением от Гитлера, такая прямая модель отождествления рас с фазами социального развития стала имплицитной. Однако та же иерархия в полной мере, как показывает Джон Хобсон, в полной мере сохранилась вплоть до настоящего времени и предопределяет базовые алгоритмы в структуре международных отношений, как их понимают на Западе, а вслед за ним и во всем мире. Но корни такого отношения, по Хобсону, следует искать именно в рабовладельческой практике, ярче всего представленной именно в северо-американской истории, где расизм, рабовладение и теории прогрессы концептуально сопряжены между собой самым прямым образом: белые «имеют право» владеть черными (и истреблять краснокожих) потому, что они более развиты, стоят на более высокой ступени социального развития.

Приведенный фрагмент из книги «Империя» Негри и Хардта показывает также , что в феномене американского расизма и его оформления в Конституции существует еще они -- не просто немаловажный, но первостепенный фактор – экономический. Индейцы и негры признавались низшими существами практически в равной степени. Но их политический и правовой статус определялся, в конце концов, на основании экономической целесообразности. Индейцы были непригодны в экономике, так как категорически отвергали рабство. Они были готовы скорее умереть, чем становиться рабами. Поэтому их экономический смысл был либо нулевым, либо отрицательным. На этом основании они и были полностью лишены каких бы то ни было конституционных прав, и в этом состояло их отличие от негров. Индейцы были поставлены ниже негров, так как, будучи такими же «отсталыми» и «дикими», они категорически отказывались превращаться в домашний скот или бездушные инструменты бледнолицых. Поэтому индейцы были вообще вынесены за рамки Конституции, а негры – именно в качестве рабов – были туда включены. Расизм здесь служил лишь вспомогательным элементом для установления рациональной, правовой и экономической системы, основанной на идеях Просвещения и прогресса. Расизм в целом является радикально либеральным явлением, и закрепление института рабства и расовой сегрегации в Конституции США является сущностным признаком либерального Модерна.



[1] В английском языке никакого различия между «государством» и «штатом» не существует. Слово State в данном случае не просто омоним для двух понятий – государство и Штат, но именно государство.

[2] Дугин А.Г. Ноомахия. Англия или Британия? Морское могущество и позитивный субъект. Указ. соч.

[3] Бэкон Ф. Новая Атлантида /Бэкон Ф. Сочинения в 2-х томах. Т. 2. М.: Мысль, 1972.

[4] Stephanson A. Manifest Destiny: American Expansion and the Empire of Right. NY: Hill and Wang, 1996.

[5] Уткин А. И. Стратегия глобальной экспансии: внешнеполитические доктрины США. М: Международные отношения, 1986.

[6] Brinkley A. American History, A Survey Volume I. 9th ed. New York: McGraw-Hill 1995. P. 352.

[7] Дугин А.Г. Ноомахия. Англия или Британия? Морское могущество и позитивный субъект. Указ. соч.

[8] Хардт М., Негри A. Империя. М.: Праксис, 2004. Под «Империей» авторы (А. Негри, М. Хардт) имеют в виду их собственный оригинальный социологический концепт, с помощью которого они хотят описать современную мировую глобальную капиталистическую систему сетевого типа, прообразом и исторической основной которой они считают США. Такое понимание «Империи» отличается как от Империи в ее классическом – европейско-средиземноморском, традиционалистском понимании, так и от торговой Британской империи (мы называем ее Анти-Империей), которая представляет собой законченную парадигму Модерна (спираль Ньютона-Локка). По Негри и Хардту, «Империя» -- это парадигма социально-политической организации Постмодерна, которая должна быть осуществлена на основе капиталистической либеральной глобализации, но на последнем этапе (в духе анархо-коммунистических представлений самих авторов) власть в «Империи» в ходе мировой революции должен захватить постмодернистский аналог марксистского пролетарского класса – «множества», в терминологии Негри и Хардта. Подробнее см. Дугин А. Г. Геополитика постмодерна. СПб.: Амфора, С. 48-61.

[9] Индейцы – прим. А.Д.

[10] «Открытое пространство демократии» – концепт, тождественный «Явному Предначертанию», Manifest Destiny.

[11] Эсхатологическая теория первых протестантских переселенцев, спроецированная на социокультурную сферу. – прим. А.Д.

[12] Индейцы – прим. А.Д.

[13] Хардт М., Негри A. Империя. Указ. соч. С. 164-165.

[14] Rodriguez Junius P. (ed.) Slavery in the United States: A Social, Political, and Historical Encyclopedia. 2 vols. Westport, Conn.: ABC–CLIO, 2007.

[15] Hobson John M. The Eurocentric Conception of World Politics. Western International Theory, 1760-2010. Cambridge: Cambridge University Press, 2012.

[16] С предельной четкостью такую таксономию ввел американский антрополог-эволюционист  Л. Г. Морган (1818 – 1881). После него это стало общим местом теории социального прогресса. См. Морган Л. Г. Древнее общество или исследование линий человеческого прогресса от дикости через варварство к цивилизации. Материалы по этнографии. Л.: Институт народов Севера ЦИК СССР, 1934.