Смерть демократии и рождение социал-консерватизма

02.10.2019
III Кишиневский форум: Юссеф Хинди, историк религии и специалист по геополитике, Франция

С момента падения Берлинской стены мир живет под влиянием философского, политического, культурного и экономического либерализма. Империалистическая олигархическая система неравенства, которая развивается под маской массовой демократии. Но дискурс правящего класса и западных СМИ больше не может скрывать реальность этой диктатуры без границ и лиц. Король оказался голым.

На Западе, и особенно в Европейском союзе, народное голосование, если оно не совпадает с олигархической повесткой дня, открыто отвергается или делегитимизируется (как референдум 2005 года во Франции, решение по Брексит в 2016 году и выборы Трампа в том же году). Гиперкласс больше не скрывает своего желания покончить даже не столько с предрассудком демократии, сколько с самими интересами народов.

Демократические предрассудки

Демократия в коллективном воображении ассоциируется с принципом равенства и равного распределения политической власти между гражданами. Однако в древней Греции, где демократия и родилась, она так и не реализовалась. От Афин  и до представительных демократий, она всегда была полна исключений: рабов, бедных, женщин, аристократов….

А сегодня демократия исключает сам народ, в своем подавляющем большинстве.

Еще в 1895 году Густав Ле Бон объяснил, что значение терминов демократия, равенство, свобода и т.д. имеет настолько расплывчатое значение, что даже огромных томов не хватит для их толкования. И все же, по его словам, поистине волшебная сила стоит за этими короткими словами, как если бы они решали все проблемы. Ведь в этих словах сходятся различные бессознательные желания и надежды на их реализацию[1].

Именно на этой семантической неопределенности играют западные лидеры. Эта магическая сила, эта надежда на реализацию  связана с религиозным измерением. То же самое относится и к нынешнему кризису, аспект, который очень часто игнорируется политологами.

Действительно, демократия, как и любая политическая идеология, является одной из форм религии, которая не называет своего имени: она живет верой народов. И именно демократическим голосованием, настоящим религиозным ритуалом в новых храмах, граждане общаются и свидетельствуют о своем согласии, о своей вере в режим.

Но на сей разэта вера подорвана, гипнотический эффект „волшебных” слов рассеивается с каждым днем по мере того, как демократическая химера уходит, а обнищание народов усугубляется  в пользу международных финансистов.

Сегодня все современное политическое устройство находится под угрозой, потому что за пределами демократии погибли все современные идеологии, лежащие в основе политических партий и институтов: социализм, либерализм, левые, правые… теперь это лишь пустые слова, к которым традиционно привязаны лишь небольшие группы населения.

Консервативный либерализм

Поскольку природа не терпит пустоты, разложение современных идеологий и последовавшая за этим популистская волна подтолкнули правящий класс к созданию ложной альтернативы этой угрозе.

Это новое политическое предложение является либеральным консерватизмом. Сплав двух взаимоисключающихся политических философий: консерватизма и либерализма.

Однако это соответствует социологической реальности, объективному союзу традиционной и либеральной прогрессивной буржуазии. Во Франции, например, сторонники Manif pour tous (католическая и консервативная буржуазия, выступавшая против однополых браков и родительства гомосексуалов), в 2017 году в своем подавляющем большинстве проголосовали за сторонника ЛГБТ Эммануэля Макрона (76% в Версале); и таким же образом электорат левой буржуазии, на словах борющейся с международными финансами, проголосовал во втором туре за того же кандидата, этого банкира марки Ротшильд (52% избирателей Меланшона проголосовали за Макрона).

В Соединенных Штатах мы находим ту же модель поведения, прогрессивные демократы и консервативные республиканцы выступают против (за некоторыми исключениями) экономического протекционизма, который позволяет избавить пролетариев и средний класс от нищеты, а также спасти национальную экономику.

Французский философ Жан-Клод Мишеа подводит итог противоречию либеральных консерваторов следующим образом: „Трудно примирить идею о том, что воскресенье – это День Господень или день семейной жизни, с идеей, что это должен быть рабочий день, как и любой другой. Экономическая модель нацелена, прежде всего, на производство, продажу и покупку всего того, что может быть произведено или продано, будь то плоский экран, Калашников или живот беременной женщины»[2].

Для части буржуазии привязанность к религии не связана с позитивными ценностями, которые она несет в себе, скорее наоборот: например, во Франции в 19 веке часть антикатолической буржуазии 18 века вернулась в лоно церкви не потому, что она вновь обрела веру, а потому что боялась социальной революции, которая могла поставить под угрозу ее интересы[3].

Это та же буржуазия, которая в тот же период вступила в союз с космополитами, работавшими над развитием и распространением по всей Европе либеральной доктрины философа Клода Анри де Рувруа де Сен-Симона (1760-1825) и способствовавшими установлению господства буржуазного капитализма в 19 веке[4].

Эта буржуазия, которая украшает себя традиционными ценностями, на практике более либеральна, чем консервативная, более материалистична, чем религиозная, и противоречит социальному католицизму, презиравшему деньги и поощрявшему среди привилегированных чувство ответственности перед бедными.

Более того, выживание социальных дисциплин, вытекающих из церковного учения – стабильность семьи, сотрудничество на местном уровне, антииндивидуалистическая мораль – все еще конституирует охранные слои даже в неокапиталистическом обществе, которое способствует изоляции личности, эгоизму, массовому нарциссизму и идеологическому обесцениванию любого труда, который не приносит немедленной выгоды[5].

Вне публичных речей обе буржуазии, левая и правая, едины в защите своих бумажников от национальных интересов, от народа.

Социальный консерватизм в противодействии консервативному либерализму

На основе этой исторической и социологической реальности логично следует предложение и определение альтернативы этому – социал-консерватизма, т.е. последовательного сочетания традиционных ценностей и социально-экономического протекционизма.

Новый разрыв во всех развитых странах происходит по той же экономической и культурной логике, что и в случае территорий, интегрированных в экономическую глобализацию, а именно: крупных глобализированных метрополий, с одной стороны, и малых городов, средних промышленно развитых городов и сельских районов, с другой, тамгде популистская волна возможна благодаря большинству населения, состоящему из рабочих, крестьян и среднего класса, страдающих от глобализации. Это те люди, к которым обращался Дональд Трамп во время своей избирательной кампании в 2016 году, и именно они гарантировали ему победу.

Сегодня западные люди готовы слушать и реагировать на социально-консервативный дискурс, но при этом необходимо сосредоточиться на том, что объединяет различные слои большинства обществ: социально-экономический и культурный протекционизм. Дело в том, что западные общества настолько раздроблены из-за исчезновения коллективных верований, что трудно, если даже не невозможно, воссоздать сплоченность как в традиционных обществах.

Коммунизм и республиканизм обещали быстрый и равноправный рай на земле. Не выполнив своих обещаний, коммунизм погиб, а республиканский режимпребывает на заключительной стадии распада.

Католицизм и православие, напротив, обещали через крещение и праведные дела спасение и вечное блаженство в загробной жизни, и при этом гарантировали социальную защиту на земле.

Поэтому на втором этапе социально-консервативного дискурса необходим проект конституции, основанной на естественном праве и божественном праве (которые совпадают), как того желали отцы современного государства – француз Жан Боден (1529-1596) и англичанин Томас Гоббс (1588-1679), говоривший о том, что „обязанности суверена (будь то монарх или собрание) определяются той целью, ради которой он был облечен верховной властью, а именно целью обеспечения безопасности народа, к чему он обязывается естественным законом и за что он отвечает перед Богом, творцом этого закона, и ни перед кем другим„[6].

Именно этого требуют сегодня народы: лидеров  и законы, способных их защитить от глобалистской змеи.

[1]Gustave Le Bon, La psychologie des foules, 1895, Presses Universitaires de France, 1963, pp. 59-60.

[2]Jean-Claude Michéa, entretien avec Laetitia Strauch-Bonart, « Peut-on être libéral et conservateur ? », Le Figaro, 12 janvier 2017.

[3]Emmanuel Todd, Qui est Charlie ? Sociologie d’une crise religieuse, 2015, Le Seuil, p. 53.

[4]Bernard Lazare, L’antisémitisme son histoire et ses causes, 1895, réédition 2012, Kontre Kulture, p. 131.

[5]Emmanuel Todd, op. cit. p. 118.

[6]Christophe Guilluy, No Society, La fin de la classe moyenne occidentale, 2018, Flammarion, pp. 27-28.

 

Источник - FLUX