Великий бог Пан

30.06.2020

Место, в котором этот бог появляется, дает ему определенную характеристику, и его образ тотчас делает его узнаваемым. Внешний вид Пана не являет собой ни человека, ни животное; он наполовину божество, наполовину животное. Там, где этот бог появляется в образе козла на четырех ногах, там мы имеем дело с превращением. В своем настоящем облике он стоит и ходит в вертикальном положении. Ниже пояса он похож на козла, и кроме того, в его голове, покрытой густыми волосами, где по бокам или прямо из середины лба растут рога, чувствуется что-то звериное, что никогда не исчезает полностью. В его теле нет ничего составного, нет, так сказать, шва, который соединял бы нечто разрозненное; тело плясуна и бегуна Пана кажется вылитым из единой, цельной массы. Его строение напоминает телосложение кентавров, в котором, несмотря на наличие четырех ног, чувствуется единое с Паном происхождение, и это не случайно, так как жизнь кентавров протекает на панической природе; они охраняют и лелеют всякое начинание, свойственное жизни героя. Между ними и Паном есть нечто связующее их. Некое сходство с таким телосложением показывает и бородатый, увенчанный рогами Дионис, в котором, однако, нет той силы и уродства, которые отличают Пана. Даже в самые лучшие времена скульптура не уклонялась от воплощения этого образа, да она и не могла этого сделать, потому что в данном случае сам пол является божественным признаком, потому что в этом боге он сам и фаллическое начало нераздельны.

Пан — фаллический бог. То, что делает его богом, нельзя найти ни в каком другом боге, даже в Дионисе, так как все они хотя и наделены признаками пола, их божественное не сводится к половому и поэтому в их телосложении, в их стане фаллическое приглушено; некое соответствие выраженному в Пане половому признаку мы находим в многогрудой Артемиде. Что касается Афродиты, то она предстает именно как богиня, в которой пол как таковой обозначен и очерчен. В ней почитают не влечение и его силу, не выступает она и как богиня плодородия. Она преисполнена тончайшей, насыщающей взор соразмерности. Она — само обаяние и полнота любви, а также богиня любовного наслаждения, которое неотделимо от созерцания прекрасного и обладания им. Ей подчинено все, что подготавливает любовное наслаждение и умножает его: прелюдии отношений между полами, красивое проявление симпатии, ухаживание, любовная игра, отказ от себя самого и готовность отдаться другому, поддразнивание и шутки. Очарование, которое кроется в ее поясе и проливает свет на все ее совершенство, говорит (как и сам пояс) о том, в чем состоит ее сила. Кажется, что в ее окружении всякое проявление симпатии свободно, и то немое влечение, которое в своей сути неумолимо, насильственно и принудительно, становится словоохотливым, превращается в игру, обретает духовное измерение, оживляет фантазию и движет силой воображения.

Что касается Пана, то у него нет никакого пояса и ему неподвластна та сфера господства Афродиты, в которой все превращается в очарование и нежный аромат. Он — фаллический бог. Более явственно и отчетливо, чем в Пане, фаллическое начало, заявляющее о себе в напряженном детородном члене, проявляется в Приапе, который представляет собой как бы локального, ограниченного определенным местом Пана — Пана виноградников, плодородных земель и рыбных уловов, который любит застроенную, ухоженную природу и близость человека. Здесь можно понять, что фаллическо-божественное начало и нарушение меры совпадают. Божества, в которых фаллическое как таковое не является проявлением божественного, показывают совершенную соразмерность внешнего облика, выверенность и совершенство пропорций, и то, что предстает в них как разум, рассудительность или свет, сразу же показывает, что бог и пол не представляют собой некоего единства. На примере индусских богов мы можем убедиться в том, что там, где почитается их фаллическая сила, соразмерность внешнего вида исчезает и признаки пола начинают бурно заявлять о себе. Фаллическое — это лишенная меры, первобытная сила, которую в себе самой нельзя усмирить. Вопрос, ставившийся гуманистами и сводившийся к тому, почему греки не придавали этому богу более обтекаемых черт и не делали его более утонченным, почему они не уподобляли его богам, полубогам и героям, неуместно даже задавать, так как, будучи фаллическим богом, он не терпит того соразмерного упорядочения красоты, которое лежит в основе человеческой фигуры. Пол не есть нечто человеческое, но божественное, и такая поправка во внешнем облике этого бога воспринимается как посягательство на саму порождающую силу, как умаление плодовитости, результатом которого должна стать сухость и скудость. Если бы это произошло, такому богу пришлось бы сделать себя незримым и взять свою силу из растений, животных и человека, в результате чего воцарились бы немощь и бесплодие.
Мысль о том, что в поле как таковом проявляется божественное, которое достойно почитания, наряду с греками признавали и другие народы: нет ни одного, которому она оставалась бы чуждой. Что касается греков, то их самобытность заключается в том, что они сумели смягчить это глубокое, нередко преисполненное страха и серьезности почитание и возвысили его до свободного созерцания. Между олимпийскими богами и фаллическими божествами нет никакой вражды, никакого признака взаимного неудовольствия. Они не относятся друг к другу как некие противоборствующие силы и не посягают на сферу влияния другого. Они, скорее, связаны дружескими узами. Веселье и радость царят во время рождения фаллических божеств: эти чувства проявляются тогда, когда олимпийские боги рассматривают телосложение Пана и Приапа, в котором ясно проявляется их суть. Будучи фаллическим богом, Пан наделен обликом, в котором от его раздвоенных копыт и до бедер, а также до того места, где находится признак пола, проявляется образ козла. Его фаллическое лицо отличает глубокая морщина между носом и лбом, некая зарубка, которая видна и в лице Сократа, похожем на лицо фавна; лицо Пана имеет своеобразное животное выражение, в котором, как кажется, видны некоторая грубость и бесформенность. Однако в данном случае оно и не нуждается в тонкой проработке деталей и изысканности. Тело фаллического бога является атрибутом его производящей силы, и сам пол его обозначает.

Способ изображения, представленный в мифе, не является хронологическим, потому что всякая хронология представляет собой исторический способ измерения времени, но миф — не история и не некий исторический процесс, который как таковой постигается сознанием. Если мы начнем рассматривать его с точки зрения истории, тогда у нас возникнет впечатление, что он представляет собой нечто чуждое ей по сути и предваряющее наступление исторического времени. Кроме того, такое рассмотрение разрушит саму сущность мифа и подчинит его неприменимому в данном случае измерению временем. Нечто подобное происходит тогда, когда ради пущего понимания начинают рассматривать его как символ или аллегорию, так как такое понимание возможно только внутри исторического сознания.

В мифическом событии невозможно найти признаков каких-либо дат. Золотой и серебряный века нельзя отделить друг от друга какими-то хронологическими рамками. Событие, безвременное по своей природе, не помается никакому временному определению. Точность мифического события отличается от научной точности, но отнюдь не проигрывает от этого. Эта точность заключается в соответствующей силе и ясности образов и в их взаимосвязи. Пана называют сыном Гермеса и дочери Дриопа. Кроме того, его называют сыном Зевса, а матерью считают Фимбрию или Каллисто, а также Онею. Римские поэты высказывают и другие предположения о его происхождении, которые можно рассматривать как произвольные изыскания. Причина столь различных сообщений кроется не в том, что установление генеалогии — дело неблагодарное. Историк не может допустить существования разных отцов и матерей, а между тем в этом нет ничего недопустимого. Какого-нибудь поэта, например, мы называем не только сыном своих родителей, но и сыном Аполлона и Муз, и точно также мы сами предстаем не как сыновья вполне определенных матерей, но и как сыны земли, страны, какого-либо города; у нас много отцов и матерей и мы имеем различные родственные связи. Пан, которого называют сыном Зевса, — это тот же Пан, которого в Гомеровом гимне называют сыном Гермеса и дочери Дриопа. Установление генеалогического родства одновременно предполагает выявление определенной структуры и сферы. По мужской линии Пан является сыном Зевса и как правнук Кроноса он восходит к титанам. Он появляется на свет уже окончательно сложившимся, и потому мать в ужасе бежит от своего ребенка, равно как и нимфы спасаются бегством от преследующего их бога. Об Афине говорят, что она родилась из головы Зевса уже как дева, в полном своем снаряжении. Богиня, не связанная пуповиной со своей матерью, тотчас являет нерушимую мужскую силу своего духа и, подобно свободной мысли, вырывается из головы всемогущего бога.
Так же и Пан сразу появляется таким, каков он есть, и тотчас покидает свою мать. Он — воплощение порыва. Оправившись от родов, его мать бежит не от своего ребенка, а от фаллического бога, и больше уже не никогда не возвращается к нему не по недостатку материнской любви, а потому, что ее сильный сын не нуждается в уходе. Охвативший ее ужас объясняется тем, что сын воспринимает ее не как мать, а как женщину. В этом смысле Пана никак нельзя назвать сыном. Не покровительствует он и супружеским союзам и семьям: возглавляемое им царство предшествует всякому браку и семье. У него нет жены, он связан с нимфами, и все нимфическое, все ореады, наяды, дриады, все женские божества, обитающие в реках, на деревьях, в источниках и на горах, подвластны ему. Среди нимф — его матери, его воспитательницы, возлюбленные: такова, например, ореада Эхо, аркадская нимфа Сиринга, которая, спасаясь от его преследования, по ее просьбе была превращена в тростник. Подобно нимфам, которые появляются на Олимпе только тогда, когда там проходит собрание богов, Пан не любит там задерживаться. Нимфы присоединяются к нему, сопровождают его и тем самым признают в нем своего господина и наставника. Все нимфическое начало тесно, неразрывно связано с Паном, и место их обитания, равно как их нимфическая женственность принадлежат его царству. Когда они убегают и прячутся от него, это выглядит как панические игры, связанные с проявлением пола. Кроме того, они приносят ему жертвы, причем такие, которые связаны с его полом. Нимфа — дитя Геи, хранящее ее ключ. Она — божество того места, которое она охраняет, из которого входит как женщина, как воспринимающая, зачинающая. В ней есть нечто растительное, что проявляется и в растительной невинности ее пола, в своих превращениях она принимает и образ растения. О нимфах, живущих в горах, в Гомеровом гимне говорится, что их не причисляют ни к смертным, ни к бессмертным, что они едят амброзию, долго живут, водят замечательные хороводы, вступают в любовные союзы с Гермесом и силенами и умирают вместе со своими высокими деревьями.

Пан не соблюдает обычаев и обрядов и к тому же не охраняет супружеского ложа, домашнего очага и самого жилища. Он — не бог законов и установлений, которые освящаются совместной жизнью, а бог пола, который предстает как исконное начало. Так как он сам не живет супружеской жизнью, у него нет никакого очага, никакого ложа, жилища или места, в котором бы он пребывал. Он непрестанно бродит, странствует, охотится, путешествует, и эта неуемность, это блуждание по широким просторам связано с его полом, с неутомимостью зачинающего, оплодотворяющего и преумножающего бога.

Веселость как нечто соответствующее нраву Зевса пронизывает весь мир богов и сопровождается хохотом олимпийцев. Об этом прежде всего повествуется в эпосе. Боги разглядывают Пана, которого его отец Гермес вознес на Олимп, они весело потешаются над ним, как потешаются, глядя на Приапа. В их смехе прежде всего звучит возвышенная доброжелательность и удивление, которому сопутствует щедрая радость. Фигура Пана являет собой мощнейшее влечение, грубое, лишенное какой-либо утонченности, влечение, которое во всей своей ужасной правдивости безоглядно устремляется вперед из своей животной глубины, но в то же время остается преисполненным блаженства и страсти. Гермес приводит Пана к богам для того, чтобы его признали, и ни у кого не возникает сомнения, что бог, наделенный таким чудесным видом, войдет в круг прочих богов. Он, правда, не часто будет появляться среди них, так как в жизни, которую он ведет, есть нечто необщительное, что позволяет ему не являться на собрания богов. Ему приятно находиться только в своем собственном царстве и он не терпит никакого принуждения, откуда бы оно ни исходило. В смехе богов сокрыто узнавание, воспоминание о себе. Ничего не говорится о том, как приветствуют Пана Аполлон и богини-девственницы Афина и Артемида, и только об одном боге известно, что он очень рад пришельцу — речь идет о Дионисе. Здесь Дионис предстает как более древний бог, но тут же о нем говорится, что он приходится приемным сыном своему кормильцу Пану. Таким образом, Диониса нельзя помыслить без панической природы. Когда он, бог вина, радуется рождению Пана, здесь прежде всего проявляется взаимосвязь этих богов, которые часто говорят о своей взаимной симпатии. Паническое и дионисийское начала встречаются друг с другом, и не только места жертвоприношений нередко оказываются одними и теми же, но и обе царские свиты соседствуют друг с другом, а толпы сопровождающих просто смешиваются между собой. Близость Диониса возбуждает Пана. Воодушевленный шумом Менад, Пан прислушивается к нему и приближается, непреоборимо влекомый шумом праздничного шествия, которое движется по его глухим местам.

Местом пребывания этого бога является не Олимп, а аркадские ландшафты. С самого начала он теснейшим образом связан именно с ними, самыми просторными среди всех полей, в которых обитают нимфы. Здесь он воспитывает нимфу Синою, здесь находится много его святилищ — на горе Мэнал в восточной Аркадии, в горах Пар- фении, неподалеку от Эр, в пастушеских горных района Ликосуры и в других местах. Здесь его слушают местные жители, когда он, играя на сиринге, бродит по горам. В молодые годы он странствует по аркадским равнинам, шагая под открытым небом, влюбленно озирая раскинувшиеся перед ним просторы и испытывая тот страх перед городами, который никогда его не покидает и является его отличительной чертой. На холмах, в горах, у водных источников стоят его святилища, а гроты, эти прохладные места, в которых он почивает, являются местами, в которых ему воздают поклонение. Близ Марафона находится посвященная ему гора, а также скалистый грот, который называется Козьим стадом Пана. На Парнасе его почитают в Корикском гроте.

В горах Парфении он призывает афинского посланника Фидип- пида, стремящегося заручиться помощью Спарты в борьбе против мидийцев, и обещает ему устрашить их, если афиняне окажут ему почести. Город ему чужд и равным образом он не любит нив Деметры, не любит пашен, засеянных зерном полей и садов. Он не появляется там, где землю пашет плуг, где ее поврхность превращается в глыбы. Только на пастбищных лугах, на выгонах для скота, в местах разведения пчелиных ульев, только там, где рыбаки забрасывают свои сети, начинается его царство. Образ жизни и сферы деятельности людей разнообразны и также разнообразны их встречи с этим богом. Ясно, что пастухи, по отношению к которым он настроен дружелюбно, прежде всех других постигли его и наикрепчайшим образом заручились его поддержкой. Однако, с другой стороны, среди них наивысшее почтение ему оказывают те, кто пасет коз и овец. Жеребцы и волы не так близки Пану, и он никогда не принимает их облика. Он — не всадник. Конь и бык — животные домашние, живущие рядом с человеком, а дом и конюшня — не те места, где обитает Пан. Именно пасущие коз и овец, те, кто спит под открытым небом и угоняет свои стада в далекие просторы, первыми постигли и узрели этого бога, первыми описали его как козлоногого, увенчанного рогами, имеющего хвост, похожего на кривоносого барана. Пан предстает как бог пастухов и их пастбищ. Он охраняет стада, умножая их плодовитость и сам выступая как созидатель, близость которого заставляет стада умножаться. Охотникам, пчеловодам и рыбакам он дает дичь, мед и рыбу или, напротив, лишает их этого, и потому, когда охота не приносит добычи, жители Аркадии бичуют образ Пана.
Наполовину дикая пастушеская жизнь начинается там, где пашня заканчивается и простираются пастбища. Пастбищные угодья не являются областью владычества Пана: они представляют собой пограничную полосу, отделяющую его царство от обработанных полей. Его царство — это глушь, заросли. Пан находится там, где высятся горы, где раскинулись горные леса, где текут реки, шумит тростник, где растут дикие фруктовые рощи, и где все это остается нетронутым. Но что мы хотим сказать, говоря о том, что в глуши, оживляемой Паном, проступает что-то божественное? Что значит эта глушь для человека?

Глушь — это прежде всего нечто неопределенное, нечто не имеющее наименования. Она не подвластна человеку, не является его владением, она безмерна и лишена дорожных вех. Это неиспользованная земля, поскольку на ней не действуют законы человеческого хозяйствования. У нее нет истории, и нас не связывают с ней никакие воспоминания. Все в ней произрастает помимо нашей воли и цветет без нашего содействия. Для нас она — неведомая земля, terra incognita. Дикое дерево цветет и приносит плоды благодаря той силе, которая изначально ему присуща, а также благодаря хорошему климату, в котором оно растет. Звери питаются его плодами, а то, что остается, засыхает прямо на ветвях и падает на землю. Быть может, все опавшее снова даст побеги, а может быть, такого и не произойдет. Это ничего не меняет, так как все, что здесь произрастает, лишено всякой меры и не знает счета. Здесь нет никакой собственности и никакого имени, здесь зеленеет, цветет, зреет и увядает безымянная земля. Собственность, владение начинается с наименования. Пан — это бог, который не знает собственности и поэтому он не признает ее и не поддерживает. Благодаря наименованию человек обозначает и ограничивает все существующее, благодаря появлению имени он это существующее усваивает. Пан не дает имен, их дают герои, которые первыми проходят через глухие места.

Наверное, большинство не слишком почитает глушь и думает о том, чтобы ее уничтожить. Но что было бы, если бы ее не было, если бы она была полностью уничтожена? Возможно ли это? Вполне, так как стремление к этому кроется в человеке, который воспринимает ее только как врага и выступает против нее с враждебными же нападками, которыми и хвалится. Он может оттеснять ее, нарушать ее жизнь и приводить ее в бездействие. Он это может и он делает это, хотя продолжает от нее зависеть. Такие усилия приносят свои плоды, в которых есть нечто закономерное. Почва, отвоеванная у этой глуши, называется девственной, и опыт учит, что такая почва особенно плодородна и дает богатый урожай. Впрочем, это продолжается недолго, так как силы, которые почва хранила в глуши, истощаются и для того, чтобы получить хоть какой-нибудь плод, необходим искусственный уход. Почве надо вернуть то, что было у нее отнято с тех пор, как свободный рост на ней прекратился. Свободное произрастание — это жизнь глуши, и там, где ему мешают, там посягают на саму глушь. Там, где она начинает пропадать, сила Деметры ослабевает, ее власть больше не простирается на то, чтобы делать зерно зрелым, чтобы наделять фруктовые рощи плодами. Если бы не было диких трав, не было бы пшеницы и овса; если бы не было диких виноградников, не было бы настоящего вина, а без диких зверей не появился бы и домашний скот. Все это не только отвоевывается у дикой природы и поддерживается в борьбе с нею, но и питается ею, так что там, где дикая природа умирает, там и все названное перестает плодоносить. Дикая природа простирается перед Деметрой, и подобно тому как дикие травы предшествуют зерновым, всякое возделывание и выращивание, всякий уход основывается на диком произрастании, на свободном росте. Власть Деметры начинается там, где появляются прирученные животные, приносящие пользу стада, и простирается по земле, по которой прошел лемех плуга, но изначальная, никак не определенная глушь ей не покоряется. Серп и венок из колосьев — атрибуты Деметры, но не Пана. Она может пить воду из кружки или чаши, он — только из ладони. Ее мистерии — не мистерии Пана, и для него не являются священными орудия пахотных работ и скотоводства. Пан — бог дикого, мощного изначального плодоношения. О нем можно узнать из рассказа Павсания о черной Деметре, которую почитали в гроте на горе Елеон, неподалеку от аркадской Фигалии. Когда Деметра, разгневанная на своего избранника, Посейдона, и опечаленная похищением Персефоны, покинула этот грот, все произраставшее на земле пришло в упадок и людям стала грозить голодная смерть. Никто из богов не знал, куда удалилась богиня, никто не знал, где ее искать. Однако Пан, бродивший по аркадским полям, в которых он охотился, обнаружил черную Деметру в каком-то гроте. О своем открытии от сообщил Зевсу, тот послал к богине Мойр, и она, уступив им, покинула свое убежище, расставшись с печалью и гневом.
Пан находит Деметру, утерянную богами и людьми. Для него самого она никуда не пропадает, и она тоже находит его местопребывание. И бог и богиня не могут уйти друг от друга так далеко, чтобы потом снова не найти друг друга. Он лишь рассматривает ее, подходит поближе и тихо, так же, как пришел, уходит, унося с собой свое знание. Насколько ему важно найти Деметру и почему он сообщает о тайнике, в котором она спряталась? Быть может, ему было бы выгоднее хранить эту тайну про себя? Не ограничивает ли эта богиня сферы его владычества, не оттесняет ли она его, когда продвигается вперед? Да, она действительно это делает, но лишь в той мере, в какой возмещает ему то, что взяла у него, и Пан хорошо знает, что все, что она подчиняет своему господству, снова вернется к нему. Она не может, да и не хочет совсем вытеснить его: она не может этого хотеть, потому что без него она не будет такой, какой является. У производителя Пана есть исконное на нее притязание; без него она не может достичь зрелости, не может обрести плодородия. Царство Пана вбирает в себя то состояние жизни и природы, которое существовало до Деметры, и ее владычество всюду на нем основывается. Она может заполучить лишь ту землю, которой уже коснулась нога Пана. Ее роль в плодородии заключается в восприятии, зачатии и дальнейшем развитии зачатого. Она — внучка Геи, и сила праматери чувствуется и в ней. Ее брачное ложе — пашня , и Гомер и Гесиод сообщают о том, что она возлежала с Иасием на трижды вспаханном поле, и за это Зевс поразил Иасия стрелой. Ее силы ищут самые могучие боги, Зевс и Посейдон, который как жеребец покрывает ее, когда она превращается в кобылу. Кажется, что объятия, в которые ее заключают, символизируют собой объятия всего женского пола, и это превращает ее в богиню народной силы. Брак, земледелие, плодоводство, скотоводство — все это области ее ведения. Сюда же относится и уход за героями и воспитание их, та ранняя стадия ухода, которую не могут обеспечить кентавры. Она дает возможность посевам произрастать, плодам — наливаться соками, и с этим связаны и ее мистерии, восходящие от тьмы к свету. Будучи богиней произрастания, она в то же время является и подземной богиней.

Пан знает, где скрывается Деметра, и находит ее там, где никто и не думал искать. Он лучше других знает пределы ее господства и почитает их. Совместная жизнь с ней для него невозможна: его объятиям покоряются только нимфы, а в Деметре нет такого начала. Там, где она властвует, где слышен звон серпа, Пан не живет: его ноги бродят лишь по некошенной траве. И наоборот, там, где он пребывает, Деметра не появляется, и тем не менее они принадлежат друг другу в силу того соответствия, которое невозможно устранить.

Дикая глушь, в которой живет Пан, — это не просто лишенная наименования и никак не обозначенная земля, вбирающая в себя поля Деметры, но и нечто изначальное, и потому она священна. Куда бы мы ни повернули, как далеко ни вернулись бы назад в своих мыслях, мы всегда ощущаем ее присутствие. Она простирается в прохладе раннего утра, окропленная росой и освеженная ночью, из которой она исходит. Она предшествует всякой истории и в сравнении с нею всякая история является чем-то ограниченным, актом сознания, оборачивающего свой взор вспять в стремлении проникнуть в прошлое. В результате возникает некий искусственный свет, и, подобно свету свечи, он позволяет увидеть сливающийся с чернотой круг, за которым уже почти ничего не различить, а видимое не имеет ясных очертаний, так как ясность возрастает по мере приближения к источнику света. В этом заключается закон, который мы не можем изменить, и этот закон одновременно представлеят собой метод нашего мышления, схему, в соотве- ствии с которой работает наше сознание. Исконное, проявляющееся внутри дикой природы, ускользает от сознания: изначальное ускользает от него, хотя в то же время сопутствует нам и мы, исходя из него, можем к нему вернуться. Такое возвращение прежде всего совершается, так сказать, в высадке на эту исконную почву.
Ребенок, оказавшийся на дикой земле, предоставлен своему источнику, своему исконному началу, подобно плоду дикого дерева, который может погибнуть. Он может погибнуть, но может чудесным образом остаться невредимым. Когда его отрывают от груди матери, он может попасть в руки своей изначальной кормилицы, дикая глушь может принять безымянного подкидыша и вскормить его выменем и сосцами диких зверей. Мы знаем, что Ромула и Рема вскормила волчица, Атланта — медведица, Телефа — самка оленя, и они выросли более свежими и крепкими в сравнении с домашними условиями. Такие дети — избранники, и несут на своем челе знак уготованной участи. Но то, что происходит с ребенком, брошенным на произвол судьбы в самом нежном и беспомощном возрасте, может произойти и со зрелым мужем. Изгнанному, лишенному прав и не знающему покоя, ставшему свободным, как птица, не остается никакого иного пути; он должен как безымянный возвратиться в дикую землю, далекую от огней Гестии, а также от полей Деметры. Он должен отказаться от знакомого ему отечества, от родной общины. Если он оказывается сильным и может жить в дикой, глухой земле, тогда она принимает и поддерживает его, позволяя делать все, что ему заблагорассудится. В этих краях не действуют законы, право, обычаи, и потому здесь не существует понятия «преступник». Дикая природа — последнее, неприступное прибежище того, кто стал беззащитным, кого безнаказанно может убить всякий. Глушь становится родиной отверженного. И как таковая она священна.
Она священна и в более широком смысле, о котором напоминают следующие слова поэта:

Все дикое, созданное божественным образом 

В чистом законе, откуда

Черпают Божьи дети.

В этих словах довольно точно определяется суть имеющегося здесь отношения. Созданное божественным образом — это дикая природа, не являющаяся творением рук человеческих, и поэтому в ней утверждается чистый закон, исконная мера всякого созидания. Божьи дети лишают дикую природу этого чистого закона, проявляющегося в ней. Призыв к пощаде, о котором здесь говорится, — не какое-то второстепенное требование, а задача, которую должен исполнить человек. Об этом надо помнить, потому что он не щадит дикую природу, опустошает ее, сеет в ней оскудение, которое непременно обратится на него. В земле Пана человек ведет себя как хищник, и поэтому для него ничего не значат следующие слова:
Как сладко бродить В священной глуши.

Дикая природа — царство великого Пана, а он сам предстает в ней как ее внутренняя божественная жизнь. Он выступает из нее как обросшее волосами, грубое, двурогое, улыбающееся существо; как Пан, странствующий по горам и любящий пляски. Голый или покрытый шкурой, увенчанный темно-зеленой, священной для него лапой ели, с сияющим красным лицом, он выходит из леса, из кустарника, из прибрежного тростника. Приплясывая и играя на вырезанной из тростника сиринге, он появляется в пустынных местах.

Весь мокрый от росы, пускается он утром на охоту. Для него характерны божественные дикость и веселость. Он жилист, неутомим в своих начинаниях, кровь играет в его венах. Праздное странствование и покой, игра и танцы, а также изысканный сон в полдень — вот что наполянет его день. Его сон глубок и благотворен, и он с гневом восстает на того, кто нарушает его. Знойный, жаркий полдень, когда он, устав от охоты, засыпает, — это то время дня, когда ощущается вся его сила, потому что он всех принуждает ко сну вместе с собой. Паническое безмолвие распространяется по всему краю, где умолкает все: цветы, деревья и животные. В безмолвном, дрожащем от зноя воздухе больше не слышится ни единого звука. Замолкают и засыпают и люди, а те, кто продолжает бодрствовать, чувствуют близость божества и понижают голос, чтобы не потревожить его сон.
Его нелегко выследить, он ускользает от взора, пугливый, как дичь, прячущаяся от выслеживающего ее охотника. Это происходит не только потому, что он убегает от всякой человеческой работы и его можно встретить лишь в глухих, отдаленных местах, которые посещают пастухи, охотники, угольщики, рыбаки и путешественники. Встречи с ним отчасти происходят по желанию, отчасти в них есть нечто случайное. Они кратки, как встречи с охотником, который быстро исчезает в кустах. Его жизнь протекает в ярком свете, который поддерживает его, как и Аполлона, укрывающегося от взора во всей полноте ясности и освещенности. Все это дает понять, в какой мере этот бог остается нетронутым и как он в этой своей нетронутости помышляет о сокровенном. Он наполняет не столько взор, сколько слух: он кроется в шумах, тихих и гром-
ких. Он любит шум, и об этом свидетельствует смех, его громогласное неистовство и паническое буйство, но он также любит и полуденную тишину, в которой все становится страшно безмолвным и беззвучным, потому что он спит и все вокруг тоже погружается в сон. Если же он не спит, он слышен повсюду и всегда. Шевеление травы, легкое дуновение в тростнике и камышах, хруст песка и потрескивание камней, журчание и плеск воды — все это тотчас напоминает именно о нем. Если мы слышим шум, значит где-то рядом находится Пан. Хрустит тростник — и тут же появляется он, раздается плеск воды и это значит, что он купается. Он — в парении и шевелении, в движении звуков природы, он наполняет своей жизнью все вокруг вплоть до самых потаенных ущелий и уголков. Его близость чувствуется все сильнее и сильнее, и наконец этот бог прикасается к человеку или какому-нибудь месту, и в этом прикосновении есть некая угроза, потому что никто при такой встрече никогда ни за что не ручается и не может предположить, как она закончится. Встретившийся с Паном не знает, не помешал ли он ему своим присутствием. Уже потому, что в такой полноте силы есть нечто, далеко превосходящее меру человеческого, в ней всегда таится что-то разрушительное.

Пан охраняет пол, он поддерживает его. Пан — оплот неприкосновенной мужской половой силы, которая в нем неподвластна никакому умалению. В более определенном смысле можно сказать, что он охраняет сам источник пола, на который указывает поклонению фаллосу, где бы мы его не встречали. Пол никогда не представляет собой чего-то завершенного, чего-то покоящегося и ограниченного, так как он, не зная покоя, устремляется к другому полу. Отсюда — непрестанное блуждание Пана, который живет на земле и бродит по ней. Он связан с землей и связан больше, чем олимпийские боги. Подобно тому как все живое связано пространством и временем, оно связано и полом, который в первую очередь утверждает определенные узы и отношения между различными созданиями. Пол указывает на некое единое начало, из которого проистекает великий поток жизни. Подобно дикой природе, пол возводит к источнику, из которого все проистекает. Можно сказать, что пол представляет собой воплощение всего того, что своей жизнью обязано единому древу, к которому также принадлежат мертвые и неизвестные.

Каким образом этот фаллический бог охраняет пол? Он охраняет его своим присутствием, своей близостью, своим прикосновением. В нем пол пребывает во всей своей полноте и неприкосновенности, во всей своей божественной силе. Он пробуждает жизнь, творит ее. Там, где находится Пан, там жизнь кишит. Он — и плодородное, и плодородящее. Через его благоволение стада умножаются, рождают близнецов и удваиваются в числе. Это радует его, и он блаженствует. Как даритель жизни, он заботится о зачатках, источниках, ростках и плодах; его окружает дуновение плодородия и жизненной полноты, и все это производит тот край, в котором он пребывает. Этот край населяют нимфы, он полон диких зверей и пернатых, богат свежей зеленью и водой. Дикая природа здесь преисполнена жизни: это не пустыня, не скудная, мертвая и необитаемая земля. Тень в полдень, прохлада в гротах, лес, тростник и влага — все это является его неотъемлемой частью. Пан любит границы, любит пределы. Он не только появляется на границе между обжитой и необжитой землей, но и любит морской берег,
любит окинуть взором голубую водную даль. Он с удовольствием посещает те морские и речные ландшафты, где вода и земля, устойчивое и текучее отъединяются друг от друга. Побережье плодороднее, своей влагой оно благоприятствует жизни и потому своей способностью порождать оно отвечает намерениям этого бога. Он бродит в тростинке и камышах, где на берегу жизнь устраивает себе колыбель и вьет гнезда, где белое тело нимфы смолкает в беззвучной воде, чувствуя его приближение. Вырезанная из тростника сиринга повторяет жалобы и вздохи этой нимфы, воздух, врывающийся в ее отверстия, рождает мелодию, которая поет об утекшей воде, о блуждании в тростнике, о счастье ступить на берег после долгих скитаний и жажде объятий.
Воспоминание — мать мусической жизни. Мнемосина — мать Муз и всяческих музыкальных занятий. Пан — не бог воспоминания, однако Мнемосина ему не чужда. В его царстве можно услышать мелодическое звучание природы, услышать гармонию, струящуюся из земли и ее порождений, услышать голос нимфы в звучании сиринги, в котором сливаются вода, тростник и воздух. Бог праздности одновременно является и богом музыки. Пан любит музыку, и его тяготение к поэтам и певцам всегда находит в них отклик. Надо особенно подчеркнуть тот факт, что именно фаллический бог одновременно является музыкальным богом. Чем сильнее фаллические божества ограничиваются заботой о поле и охраной его, тем сильнее они проявляют свою строгую, страшную суровость и разрушительную силу. В них есть нечто неумолимое, подавляющее дух, и их благодеяния приходится покупать дорогой ценой. Там, где они выступают как немые, косные кумиры, где в них проявляется буйное и чудовищное, там совершаются кровавые жертвоприношения, так как порождающие и уничтожающие силы едины и нерасторжимы.

Что касается Пана, которого называют блистающим, то его объемлет веселость золотого света, голубизна прозрачного воздуха. Его движения переходят в танец, который он так любит. Он — не только наставник в вождении хороводов и изобретатель сиринги, что он впервые связует вместе: он по самой своей сущности имеет отношение к танцу и песнопению, к игре и поэзии. Без него нельзя представить флейту, сельский праздник, пастушескую жизнь, буколические стихи — все это приходит в упадок, когда из всего этого уходит паническая жизнь. Он учит играть на сиринге сицилийского охотника и пастуха Дафниса и всюду считается наставником пляшущих, играющих на духовых и поющих пастухов. О судьбе ослепшего Дафниса рассказывается в буколической поэзии Стисихора, а также в идиллиях Феокрита. Пан любит песнопения в честь Аполлона и Диониса, он — друг Пиндара, чьи песни ему тоже по сердцу. В третьей пифий- ской оде его воспевают девушки, собравшиеся перед дверью поэта. Преисполнившись ликования, хор в «Аяксе» Софокла призывает Пана и просит, чтобы тот спустился с аркадской Килле- ны и возглавил хоровод, сопровождая его поворотами, которые он показывал на полях Нисы во время празднования в честь Диониса, а также прыжками, которые совершались в критском Кноссе, когда там был праздник в честь Зевса и Ариадны. Кроме того, вместе с ним призывается и водитель хора и хоровода Аполлон.

Пан покровительствует музыкальному творчеству, созданию музыкальных произведений. Различные виды искусства черпают из мусических сил Пана, и его влияние на эти искусства просто безмерно. Он хорошо знает ритмически упорядоченную гармонию, и сама его жизнь обращена к танцу, игре и песнопению. Рог и лира повторяют игру его флейты, воспевающей поля и рощи. Если он прекращает плясать, если его флейта умолкает, умолкает и всякое искусство.
Боги живут в изобилии, и если они благосклонно относятся к человеку, изобилие снисходит и на него. Оно проявляется не только в таких дарах, как оливковое дерево Афины, конь Посейдона или виноградная лоза Диониса, то есть во всем том, что люди не могут создать и чем не могут воспользоваться до тех пор, пока эти дары не станут им служить благодаря особому акту посвящения. Это изобилие проявляется не только в какой-то помощи, указаниях, советах, которые содействуют благу человека. Такие благодеяния во всем их величии являются знамениями того изобилия, которое не иссякает; они представляют собой такие дары, которые всегда предполагают обратный дар, идущий от человека. Смертный не настолько беден, чтобы не мочь отблагодарить богов, но он все-таки беднее их, и они не хотят уменьшить эту нужду. Они не хотят, чтобы человек жил, как они сами, и тому, кто отваживается соревноваться с ними, грозит уничтожение. Не- месида недремлющим оком следит не только за совершающимся преступлением, но и за чрезмерным счастьем, и одна из ее задач всегда заключается в том, чтобы возвращать человека к той мере, которая ему уготована, восстанавливать и сохранять те границы, которые отделяют человека от богов. По отношению к человеку боги не любят ни чрезмерной мести, ни чрезмерного страдания. Им ненавистно титаническое в нем. Дерзость может проявляться как в делах, так и в их неисполнении, как в усердии, так и в равнодушии, и там, где она заявляет о себе, там неподалеку находится Немесида. Нет ничего лживого в той мысли, что за каждым человеком следует его Немесида, что она сопутствует и каждому богу, узнаваемым образом направляя свои действия против человека. Ведь бессмертных так же много, как и людей. Даже если все совершают одно и то же служение, они делают это по-разному, и Керы Ахилла отличаются от Кер Гектора. Подобно тому как боги различаются между собой, отличаются друг от друга и их отношения к человеку. Он должен бдительно следить за тем, чтобы, провинившись, не посягнуть на их бытие, не бросить им вызов. Собственно, не требуется даже вины, так как, даже будучи невинным, он может роковым образом оказаться вовлеченным в их спор и погибнуть. Олимпийские боги живут в борьбе, в которую вовлекают и человека.
Изобилие — это та жизнь богов, в которой человек принимает участие только опосредованно, только через их божественное посредство. Деметра на свой лад распространяет это изобилие, и его можно видеть в благополучном процветании домашних животных и зрелости полевых плодов: такое изобилие идет во благо человеку. Несмотря на то, что такое изобилие не зависит от трудов человека, как всякий успех не зависит от потраченных усилий, оно, однако, не возникает без труда и требует порядка, старания и пота. Там, где все это есть, появляется и благосклонность богов, но дело всегда обстоит так, что на нее нельзя полностью рассчитывать, нельзя предполагать. Афина благоприятствует только мужественным и умным, она покровительствует той духовной силе, которая проявляется в замыслах и помыслах, в дерзновении и хитрости. Там, где все это есть, богиня появляется раньше всего, и там, где она оказывает свою помощь, успех обеспечен, так как, в отличие от людей, у богов желание и осуществление едины. Изобилие Пана другого рода: для того, чтобы человек мог воспользоваться его благами, ему не надо строить какие-то планы и прилагать какие-то усилия, не надо осуществлять рискованные предприятия и прибегать к искусственным приемам. Благоволение, исходящее от Пана, не предполагает работы, и в этом смысле его нельзя назвать деятельным богом, не существует труженика Пана, в отличие, например, от кузнеца Гефеста. Его изобилие идет во благо человеку без предварительных забот и усилий, подобно тому как дикая природа отдает свои сокровища, не требуя ничего взамен. Он так же дружелюбен, как лес, который никем не охраняется и за которым никто не ухаживает; как река, которая образуется без нашего участия, как земля, вода, свет, воздух и пол. Пан не нуждается в работе, даже в человеческой работе, так как все, что возникает и достигается благодаря ей, для него не имеет никакой пользы. Он — не бог строений и мастерских, мостов и улиц, а также не бог рабочих замыслов и прикидок. Он наг, укладывается спать под открытым небом, и брак, собственность и ремесло — не его стихия.
В нем нельзя найти замыслов, целей, планов, обращенных в будущее. Он пляшет, играет, охотится и спит. Так он расточает время, и оно утекает от него, не касаясь его, не проникая в него. Он не подвластен времени и не порождает его. Его праздность лишена временного начала, лишена временного содержания, подобно его взору, свободному от всякого становления. Если бы мгновенье растянулось настолько, что стало бы всеохватным, если бы оно вобрало в себя все, если бы оно так выпало из временной последовательности, что превратилось бы в чистое бытие, тогда в нем открылась бы лишенная времени и самодостаточная праздность этого бога, подобная катящемуся шару. Недостаток, забота и нужда уже потому далеки от него, что подобные состояния никогда не существуют без напора и давления времени, которое тяготеет над ними, сжимает и давит грудь. Поэтому во встречах человека, связанного временем, с этим богом есть нечто потрясающее и вместе с тем чуждое. При такой встрече человек испытывает потрясение, как если бы все в нем переворачивалось. Ему чужды облик и взор этого бога, устремленный на него. Панический ужас и паническая веселость возникают там, где бог нарушает хронологический порядок, в котором живет человек, нарушает его, пугая или осчастливливая человека, но всегда делая это внезапно и непредвиденно, так как такое столкновение невозможно распределить по каким-то периодам или как-то смягчить.

Ужас охватывает лесного путника, охватывает человека, бродящего в кустарнике или в пустынной глуши, когда он встречается с Паном. Пугаясь и содрогаясь, он не просто видит нечто, вселяющее в него ужас, но и чувствует, что что-то меняется в нем, ощущает нечто незнакомое, непривычное, не имеющее никакой связи с его мыслями и чувствами. Озноб пронизывает его до костей, и он содрогается. Подобно тому как яркий свет лишает способности зрения, встреча с таким богом лишает человека разумения, основанного на целесообразности. Он не может подготовиться к этому столкновению, так как в таком испытании бесполезно обращаться к логическому мышлению. Разум может выводить из явлений все, что он хочет, но там, где он сталкивается с самой первоосновой, он замирает в изумлении и страхе.

Нестерпимо яркий день, в котором пребывает Пан, напоминает о свете, характерном для Аполлона, наставником которого он являлся. Каждый из этих двух богов владычествует в своей собственной сфере, обе сферы существуют довольно обособленно друг от друга, так что те тесные, глубокие отношения, каковыми являются отношения учителя и ученика, в их случае могут показаться странными и возникает вопрос, чему научился Аполлон в школе Пана. Пан — бог- прорицатель. В храме Акакесия, где горит вечный огонь, у него есть свой оракул, где ему служит жрица Эрато. Он — врачеватель, весьма сведущий в искусстве врачевания, в сновидениях возвещающий целительные средства, дающий спящим наставления, которые исцеляют от чумы. Как прорицатель и врачеватель, он не удаляется от своей области; эти дары неотделимы от него, и то целительное, что постигается в нем, берет начало в тех силах, которые всегда можно было ощутить в пастухах — прорицателях и знахарях. Искусство прорицания принадлежало к одному из тех даров и наставлений, которыми Пан наделил Аполлона. Согласно античной точке зрения такому искусству в какой-то мере можно научиться, так как значение предвозвещаемых знамений остается неизменным, и его можно усвоить опытным путем, постичь с помощью образования. Нельзя, однако, научиться самому дару провидения, самой способности прорицать, так как она покоится на изначальном даровании. Этот дар присущ обоим богам, и учительство Пана надо понимать в том смысле, что он обладает изначальным даром в самой его непосредственности. У него дух предсказания дышит в ноздрях, это острое чутье, тогда как у Аполлона этот дух запечатлевается на челе и дышит во взоре. Сила ясновидения проистекает у них из различных дарований: у Пана — из стихийного знания природы, в Аполлона — из понимания, растворенного в духовности. Эта сила не основывается на себе самой, то есть в данном случае это значит, что она неотделима от проникновения в самый дух природы и для того, чтобы обрести зрелость, она должна исходить из этого духа, должна иметь возможность обратиться к нему. Такое соотношение характеризует позицию обоих богов. То, что проявлялось в отношении Пана к Деметре, в другой области повторяется в отношении Пана к Аполлону. Учительство Пана не ограничивается прорицанием, так как оно, будучи венцом божественного знания, даруемого богами некоторым людям, не является предметом, который можно было бы постичь в его обособлении, без какой-либо связи с другим знанием. Пан и Аполлон встречаются не только как прорицатели, но и как плясуны, врачеватели и мусические боги. Музы тесно связаны не только с Аполлоном, но и с Паном, и все, что Аполлон совершает в этой области, берет начало в Пане.

Дионисийское начало тоже восходит к паническому, так как Дионис не может существовать без Пана.

Подобно тому как виноградная лоза и плющ, подобно тому как посвященные Дионису животные происходят из дикой глуши, силы, присущие этому богу, опять возвращают в эту дикую природу. Однако Дионис (и это прежде всего отличает его от Пана и сближает с Деметрой) — это бог-возделыватель. Он предстает не как бог дикой природы, а как бог преисполненных богатства земель. Виноградная лоза — это растение, которое требует очень заботливого ухода и неустайного старания, и не существует виноградника без виноградаря. Пан не возделывает землю, не разводит растений и животных и не облагораживает их породу. Он живет на свободной, дикой природе и никак не затрагивает ее развития, не вносит никаких изменений в землю, в почву. Дионис же, прикасаясь к виноградной лозе, изменяет ее, делает более сладкой и огненной. В царстве Пана растет дикий виноград, в царстве Диониса за ним ухаживают и обрезают виноградные ветви. Пан способствует произрастанию, но Дионис, ступая по земле, принадлежащей Пану, умножает его. В Пане проявляется круговое движение природы, самодостаточное по своему характеру, не осознающее самое себя, движение, в котором нет ни истории, ни какого-либо драматического развития. Здесь только течет время и ничто не изменяется, не испытывая потребности в какой-либо перемене. Свет появляется и исчезает, цветение и увядание бесконечно сменяют друг друга. В этом мире нет никакого осознания смерти, никакой скорби, никакого воспоминания. Нет в нем и никакого взора, которому она противостояла бы как нечто чуждое, так как взор Пана — не что иное, как зеркало бытия этого мира, его отражение и отблеск.
Будучи богом пастбищ, он в первую очередь наслаждается поклонением, которое ему воздают пастухи, живущие грубой, простой жизнью, а потом распространяет свое влияние по всему миру, богом и властелином которого он предстает в темных учениях. Однако в эту область мы вступать не будем, потому что здесь прекращается созерцание, а вместе с ним растворяется и образ самого бога. Событие приобретает символическое значение, а сам бог становится как бы облачением определенных понятий, неким мировым началом.