ВХОД ГОСПОДЕНЬ В ИЕРУСАЛИМ: ЧЕРЕЗ ГРАД ЗЕМНОЙ – В ГРАД НЕБЕСНЫЙ.

20.04.2019
«На бессловесное животное воссел Создавший словом небо, людей освобождая от уподобления животным».

 

 

 

Вход Господень в Иерусалим. Деталь Золотых ворот, Суздальского собора Рождества Богородицы, 13 в. 

Великим праздником Вербного воскресенья начинается для нас Страстная седмица. В течение этих шести дней Христос завершит Свою земную жизнь. В Иерусалиме Он будет отвергнут и предан смерти. Это есть преддверие Его Креста. Господь грядет на вольную Страсть, Он предает Себя в руки человеческие. А потому праздник Входа Господня в Иерусалим вызывает двоякие чувства: он исполнен как скорби о предстоящих крестных муках Спасителя, вспоминаемых в следующую за ним неделю, называемую Страстной, так и предпасхальной радости Воскресения.

Ближайшим поводом к народному торжеству, которым сопровождался сам Вход Господень в Иерусалим, было, по Евангелию от Иоанна, воскрешение Лазаря, которое не могло не потрясти всех. От века не было видано, чтобы кто воскресал из мертвых, да еще четверодневный, со всеми признаками разложения плоти. Об этом свидетельствовали жители Вифании, видевшие чудо собственными глазами. И как только слухи об этом стали распространяться среди людей, шедших в Иерусалим на праздник Пасхи, все устремились навстречу Иисусу, чтобы увидеть Его и приветствовать как давно ожидаемого Спасителя. Толпа людей приветствует Христа у ворот Иерусалима, возглашая хвалу и устилая Ему дорогу срезанными с деревьев пальмовыми ветвями. 

Торжественный Вход Христов в Иерусалим происходит на следующий же день после воскрешения Лазаря. Потому эти два события часто изображаются рядом – один за другим, как, например, в каппадокийской церкви «Токалы килисе» Новой (1. 11 в.)

 

 

 или в церкви св. Димитрия в Пече (2, Сербия, Косово, 1345 г.).

 

Впрочем, иконография праздника сложилась еще в ранние христианские времена – сразу после Миланского эдикта императора Константина 313 года, после которого начался период бурного развития христианского искусства. Тогда начали складываться традиции изображения многих христианских праздников.

Впервые образ Христа, шествующего на осляти, и встречающих Его с пальмовыми ветвями людей появляется на горельефах христианских саркофагов.

 Например, вот на этом, начала 4 века – т.е. буквально через несколько лет после Миланского эдикта.

 

  

Библейские сцены сменяют здесь друг друга, как на стенах катакомб: Моисей источает воду из скалы, апостола Петра ведут в темницу, Христос шествует верхом на осляти, далее изображено чудо умножения хлебов и рыб, а заканчивает композицию воскрешение Лазаря – никакой хронологической последовательности нет, все происходит одновременно.

На саркофаге Юния Басса (359 г.) сцены из земной жизни Христа представлены раздельно – каждая отделена от соседних колонками.

 

В числе других праздников так же рельефом изображен Вход в Иерусалим на костяном окладе Евангелия 5 в. из музея при Миланском соборе.

 

 

В 6 веке появляются и живописные иконы праздника.

 Например, в сирийском Евангелии Рабулы.

 

 

Далее развитие иконографии идет, как всегда, по пути усложнения. И уже вполне сложившуюся иконографию праздника Входа в Иерусалим мы видим на миниатюре Россанского Евангелия 6 в. (7).

 

 

 

На пурпурном фоне пергамента разворачивается окрашенное в трагические тона действо Входа Христова в Иерусалим; здесь уже присутствуют все элементы иконографии праздника: едущий уже не верхом, а боком Христос – как это напоминает другую икону – Бегство в Египет, где Матерь Его с Ним, Младенцем, на коленях, так же едет на ослике – вон из этой страны, где Сына Ее ждет погибель!

 Каппадокия, Чавушин. Бегство в Египет, середина 10 в.

 

 

А теперь Он уже Сам идет, как будто прямо в пасть Левиафана, – в город, где ждет Его крестная смерть. И правой рукою Он благословляет Святой Град и идущих во стретение Его людей, в том числе детей, постилающих под ноги ослу одежды, а сзади, как овцы за пастырем, шествуют Его ученики.

Рассмотрим теперь все эти описанные в Евангелии и нашедшие отражение в иконографии праздника детали.

Толпа людей приветствует Спасителя у ворот Иерусалима, возглашая хвалу и устилая дорогу срезанными с деревьев пальмовыми ветвями или ваиями – они знаменовали победу Христа, воскресившего Лазаря, над смертью, так как «ваиа» у евреев называется живая ветвь. У евреев был обычай — оказывать почести царям или победителям в войнах, сопровождая их в торжественной процессии с ветвями зеленых деревьев. Вайи  — это символ жизни, символ веселия и торжества. Пальмовая ветвь как символ мужества – аналог лаврового венка у греков и римлян – вручалась в награду победителю. Финиковая пальма как символ изобилия также ассоциировалась с образом Рая и часто изображалась на алтарной стене раннехристианских храмов.

 Равенна, ц. Сан Витале. Верхняя часть вимы. Слева священный град Иерусалим, справа – Вифлеем.

 

 

Кроме того, рассказ Иоанна очень напоминает описание религиозной процессии во время праздника Кущей, где люди шли по улицам также с букетами, составленными из пальмовых ветвей, веток мирта, ивы и лимона (такой праздничный букет назывался «лулав»).

Православная энциклопедия дает такое объяснение:

«Событие воскрешения Лазаря (Ин 11. 1-44), связь к-рого с В. Г. в И. подчеркивает Иоанн, согласно учению Церкви, предвозвещало Воскресение Христово и всеобщее воскресение мертвых, но воскресение мертвых и начало Суда – это одна из тем праздника трубного звука, праздновавшегося в 1-й день 7-го месяца перед праздником Кущей (Лев 23. 24; Числ 29. 1). Для праздника Кущей были характерны и ликование и радостные восклицания (Ис 12. 6; 42. 1-2; 44. 23; Иер 31. 7; Зах 9. 9), также указывавшие на буд. воскресение мертвых (Ис 26. 19)».

Но дело в том, что праздник Кущей – осенний. Как же люди перепутали Песах и Суккот, весну и осень? Приближаются дни, когда «Жених грядет в полунощи», – начинается смешение, путаница не только в головах людей, но и в самой природе, которая уже предчувствует приближение смерти Творца мира, начинается аберрация времени, которая сильнее всего даст о себе знать в ночь ареста и мучений Христовых, а также в момент Его смерти на Кресте, когда настанет ночь среди дня; линейное время окончательно повернет вспять – в направлении конца времен; приближается Пасха Христова – праздников праздник и торжество из торжеств, когда в единую точку сходятся все времена и все праздники.  

В галилейском лапидарии хранится вот такой рельеф раннехристианских времен: из лулава произрастает Крест – Древо Жизни, а в кувшине с ручками характерной «змеиной» формы хранится собранная у Креста Кровь Христова, из которой произрастает Древо Жизни, изображенное здесь в виде пшеничных колосьев, а напоминающий сердечко, а также наконечник копья сотника Лонгина, лист плюща, произрастающий на тенистых кладбищах, – еще в античной Греции символ вечной жизни. Праздник Кущей объединен с праздником Песах и – смертью и Воскресением Христовым.

 

 

 Далее Православная энциклопедия:

«…процессия могла напоминать один из моментов маккавейских войн, когда Симон Маккавей шел очищать храм в сопровождении музыки, пения и пальмовых ветвей».

И верно, буквально на следующий день Христос очистит Храм от торгующих в нем.

«Вероятнее всего, прибытие верхом на осле указывало на обстоятельства помазания Соломона на царство (3 Цар 1. 32-40), т. е. событие В. Г. в И. понималось всеми как вход истинного Царя Израиля в Иерусалим, что подтверждается и тем, что они подстилали ему под ноги свою одежду».

За шесть дней до крестной смерти в первый и последний раз в Своей земной жизни Христос явил Свое царственное величие, которое во всей полноте будет явлено только после Второго Его пришествия, когда, по слову Иоанна Богослова, «все народы придут на брак Агнца и поклонятся перед Царем святых, Господом господствующих и Царем царствующих.

«…традиционно все без исключения паломники входили в Иерусалим пешими, в знак смирения и почитания Св. града и храма».

В Евангелии не уточняется, КАК вошел Христос в городские ворота – слез ли со спины ослика или проехал на нем. Не показывает этого и иконография – Христос на ослике всегда изображается приближающимся к городским воротам, но не проходящим через них. Думается, все же, что Он проехал и дальше, чем вызвал еще большее недовольство вождей израильских.

Впрочем, уже сам факт того, что Христос едет на ослике, говорит о многом:  не как завоеватель, на белом коне или в триумфальной колеснице, входит Он в Свой Город, и не пешком, как обычный паломник, но как-то «посредине» - вроде бы и верхом, но почти доставая ногами до земли. И понятно становится, почему Он выбрал «молодого осла», т.е. осленка, который не дорос еще до обычного размера – именно для того, чтобы войти в Город и верхом, и пешком одновременно.

Удивительно дело, но таким вот образом – с ногами, почти достающими до земли (как на саркофаге Юния Баса), изображали Христа на осляти только на христианском Западе. Вот несколько примеров:

Евангелие св. Эрентруды Зальцбургской, ок. 715 г.

 

Бронзовая колонна св. Бернварда из церкви св. Михаила, 11 в., Хальдесхайм, Германия.

 

 Деталь Верденского алтаря-иконостаса, бронза, эмаль, 1181 г.

 

 

 И вот для сравнения фреска 12 в. из кипрской церкви Панагии Форбиотиссы (Асину).

 

 

 

На православном же Востоке Христос едет как будто на белом коне, как император во время триумфа. Такое впечатление, что византийцы не знали, как выглядит ишак. И только длинные уши выдают осла.

В шествовании Господа верхом на осляти исполнилось ветхозаветное пророчество о Царе Израиля: «Ликуй от радости, дщерь Сиона, торжествуй, дщерь Иерусалима: се Царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий, кроткий, сидящий на ослице и на молодом осле, сыне подъяремной». Об этом празднике возвещал пророк Захария (Зах. 9, 9;  заметим, что не многие пророчества прямо процитированы в Евангелии, чаще на них просто указывается: «Да сбудется реченное через пророка имярек…», и образованные читатели сами понимают, о чем идет речь). Кроме того, царь Давид прорек о встречающих Спасителя детях: «из уст младенцев и грудных детей Ты устроил хвалу» (Пс. 8, 3).

«Все евангелисты подчеркивают в событии В. Г. в И. царственное достоинство Иисуса, Сына Давидова».

Именно это царственное достоинство Спасителя Христа и подчеркивают буквально все иконы Входа в Иерусалим православного Востока.

Духом Святым Давиду было возвещено, что его царству не будет конца. И ему было обещано потомство, которое воспримет престол Отца и которому будет дано помазание на вечное царство. Из этого обетования рождается образ Помазанника-Мессии, прихода Которого ждали все. Мессия должен быть Царем, который утвердит Свой престол в Иерусалиме. Вход Господень в Иерусалим являет этого победоносного Мессию.

«По евангелисту Иоанну, накануне В. Г. в И. в Вифании совершилось помазание Христа перед Его погребением (Ин 12. 1-8; ср.: Мф 26. 6-13; Мк 14. 3-9).»

И это помазание пред погребением фактически оказалось помазанием и на Царство, и на Священство, т.к. Сын Божий готовился принести самую великую Жертву в истории рода человеческого – Самого Себя. Причем, помазание совершила женщина. Что за женщина? И почему она ИМЕЛА ВЛАСТЬ это сделать?

 Матфей называет хозяина дома в Вифании Симона фарисеем, Марк – прокаженным (едва ли Гость оставил его в таком состоянии), и оба говорят, что пришла некая женщина с улицы с алебастровым сосудом, полным благоуханного мира. Но Иоанн уточняет – это была Мария, сестра Лазаря, который также сидел за столом. Марфа же прислуживала гостям. О Марии же нам известно, что некоторое время назад она внимала словам Божественного Учителя, буквально впитывала их разумом и душою. Теперь же она едва ли сознавала, что делала, но сделала то, что должна была сделать, исполнившись пророческого вдохновения, т.е. благодатию Духа Святого – став служительницей Божией Премудрости.

Евангельские рассказы не сильно, но разнятся. Здесь уже начинается путаница с аберрацией времени и – добавим – сознания и памяти свидетелей, которые донесли до нас евангельские события. Лука (7:37-48) почему-то называет эту женщину грешницей. И с подачи папы св. Григория Двоеслова (6 в.), который оклеветал любимую ученицу Иисуса Марию Магдалину, без каких бы то ни было назвав ее блудницею (о ней сказано лишь, что Христос изгнал из нее семь бесов), Римская Церковь стала считать, что эта женщина и есть Мария Магдалина, и тогда она и Марфа, сестра Лазаря, есть одно лицо. Православная Церковь эту версию не приняла, но и логического объяснения этому расхождению найти трудно.  

 Вечеря в доме Симона фарисея. Преображенский собор Мирожского монастыря в Пскове, роспись сер. 12 в.

 

 

Этот евангельский сюжет изображался довольно редко и только в больших соборах. Но вот у нас на Руси – есть. Интересно, что Мария – в белом, поэтому трудно углядеть в ней грешницу. 

Мозаика 12 в. в кафедральном соборе в Монреале, Палермо. И снова помазующая Христа миром женщина – если не в белом, то в светлом одеянии, что тоже совсем не вяжется с образом грешницы.

 

 

Итак, Помазанник Божий вступает в Свой град.

«…обстоятельства В. Г. в И. напоминали широко известный в Древнем мире обычай триумфального вступления в город полководца после достигнутой победы… такое вступление победителя в город (напр., лат. triumphus, ovatio) обычно сопровождалось приветствиями народа и завершалось входом в храм для совершения жертвоприношений».

Свт. Амвросий Медиоланский указывает, что Христос вступил в Иерусалим в день избрания агнца, которого, согласно иудейской традиции, надлежало заколоть на Пасху. И этим Агнцем стал Он Сам. И это жертвоприношение скоро произойдет – такое страшное, какового история падшего человечества еще не знала – жертвоприношение Сына Божия, Который пришел отдать Свою жизнь за жизнь мира.

И этот жертвенный аспект Входа Господня в Иерусалим особо подчеркивается в некоторых храмах православного Востока. Эта мысль выражена расположением иконы в пространстве храма.

Сербия, Косово, соборный храм Пантократора монастыря Высокие Дечаны, 14 в. Композиция очень подробная, что характерно для 14 века.

 

 

Движение Спасителя на осляти направлено в перпендикулярную стену с изображением Распятия.

 

Еще более выразительно эта сцена смотрится в пещерной церкви «Сандалиевой» (Вознесения) в Гереме, Каппадокия, 11-12 в. «Вход в Иерусалим» располагается на северной стене.

 

 

 Движение направлено не просто к Распятию, но – прямо в жертвенник («Вход в Иерусалим» – на стене слева от «Распятия»).

 

«Осанна Сыну Давидову»! — приветствует Иисуса народ как своего Царя.

«Евр. выражение «осанна» (букв.- «спаси же») – это мольба о помощи, обращенная к Богу… На осеннем празднике Кущей восклицание «осанна» было связано с молением о дожде… в пророческой лит-ре, дождь стал одним из символов Мессии, ср.: Ос 6. 3; Иоиль 2. 23; ср.: Иак 5. 7)».

И они получат этот дождь – ливень, напомнивший им всемирный потоп, когда разверзлись хляби небесные, словно Господь вновь пожелал уничтожить род человеческий – или хотя бы жителей Города, который убил Его Сына. В момент смерти Сына Божия на Кресте, когда потряслись все основы мироздания, погасло солнце и день стал, как ночь.

Но пока горожане мессианским приветствием встречают Христа, полные радостных ожиданий и надежд, вызывая недовольство и злобу вождей израильских. 

Однако мы знаем, что это торжество недолго продлится. Встречая всемогущего победителя смерти и пророка, иудеи ожидали от Него исполнение пророчеств как устроения земного царства Израиля. Но Его вход, кроткий и смиренный — на молодом осле — обманул их ожидания, это было несовместимо с их мечтами о величии Израиля. И буквально через несколько дней иудеи, не получив того, чего ожидали, уже кричали Пилату «Распни Его!» и еще такие слова, страшнее которых вообще трудно себе представить: «Кровь Его на нас и детях наших», навлекая Божие проклятие на своих невинных детей, которые простодушно, без задней мысли, не помышляя ни о каком господстве или отмщении, встречают Христа как своего Небесного Отца. Христос-Спаситель – Помазанник на Царство не от мира сего, потому и одежды Ему постилают не взрослые, а дети, земные ангелы.

Но здесь вспоминаются слова Самого Христа, сказанные Им именно о детях: «Не мешайте детям приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Божие» и – не только о детях, но о тех, кто как дети – «блаженны нищие духом», то есть, как дети, простодушные, и «блаженные чистые сердцем, ибо они Бога узрят». Вот и увидели в Иисусе Сына Божия именно дети, и потому именно они – на всех изображениях праздника Входа Христова в Иерусалим – постилают свои одежды под ноги Его ослика, и залезают на деревья, чтобы обломать ветви, и поют Ему хвалу. 

«Свт. Григорий Палама подчеркивает сверхъестественный характер события В. Г. в И., поскольку было явлено чудо - Сам Св. Дух устами детей и народа засвидетельствовал Христа».

Поэтому детям на иконах Входа Господня в Иерусалим отводится много внимания.

Мозаика церкви Успения Божией Матери в Дафни (пригород Афин, 1100 г.).

 

 

Эта мозаика настолько хороша, что стоит разглядеть ее поподробнее.

Христос и два апостола – Петр и Иоанн (или Фома?) – приближаются к городу. Образу Христа на мозаиках этого храма присуще какое-то особое благородство, возвышенность. И даже без нимба можно сразу признать в Нем Сына Божия.

 

 

Их встречают взрослые жители Иерусалима и прибывшие на праздник Песах паломники с ветвями – лица их радостными никак не назовешь, скорее, настороженными (пожалуй, кроме одного юноши),

 

 

и радующиеся дети – контраст разительный:

 

     

На мозаике в Палатинской капелле (Сицилия, Палермо, 12 в.) дети стаскивают с себя одежду, чтобы постелить под ноги шествующего в Свой град Спасителя мира:

 

. И кидают вниз ветки с пальмы на мозаике в базилике в Монреале (там же, в пригороде Палермо):

 

 

 

Еще раз напомню, что мозаики в сицилийских храмах выложены приглашенными из Константинополя мастерами, а потому весьма высокого качества.

 А вот в соборе Сан Марко в Венеции мозаика «Вход в Иерусалим» оставляет совсем иное впечатление: у всех действующих лиц (простите за тавтологию) одинаково невыразительные лица. Правда, есть одна интересная деталь: осел копытами каждой ноги, как будто специально, наступает на вышитые золотом и расстеленные на земле детские рубашечки – о, латинская педантичность!

 

 

 Одежда сидящих на дереве детей в Грузинском монастыре св. Георгия в Убиси (14 в.) украшена сакральными узорами.

 

 

Итак, возвращаясь от мозаик снова к фрескам, отметим очень сильную, волнующую живопись в церкви Николая Прилепского (Македония, 1298):

 

 

 Композиция в Раванице (Сербия, монастырь Вознесения, 1387), несмотря на плохую сохранность, впечатляет какой-то необыкновенной светоносностью: в середине, в луче света с небес, показана фигура «дщери Сиона» - персонификации града Иерусалима с ивовой веткой в руке (почти верба):

 

И в этот световой кокон уже вошел осел и сейчас войдет Спаситель мира.

 

 

Ослик же под Ним выступает так величественно, как будто понимает, Кого он несет на своей спине. У осла небольшие уши, и вообще он больше напоминает белого коня.

Многие матери иерусалимские одеты в вишневые накидки на синее платье, как принято изображать Богородицу. Особенно хороша мать с младенцем, первым протягивающим веточки навстречу Христу:

 

 

Иерусалим со стенами и башнями напоминает образ «града огражденного». Внутри же хорошо видно здание, увенчанное куполом. Отметим эту деталь.

 

Благословляющий жест Спасителя на иконе в церкви «Яблочной» («Элмали килисе», Гереме, Каппадокия, 11-12 вв., скорее всего, посвящена бесплотным силам) точно повторяет такое же движение Его на иконе слева, где Он воскрешает Лазаря. (Стенную роспись в скальных церквях Каппадокии фресками назвать нельзя, т.к. живопись выполнялась по сухой штукатурке).

 

 

 

 

 Но в церкви «Темной» («Каранлик килисе», росписи того же художника) тот же художник располагает «Вход в Иерусалим» по-другому – на полукруглом своде. Честно говоря, эта композиция поначалу показалась мне неудачной, но потом, приглядевшись получше, поняла: так получается, что Христос благословляет детей, но не взрослых и теперь уже и не сам город – «Се, оставляется дом ваш пуст». Такая композиция, пожалуй, уникальна и больше нигде ничего подобного мне не встречалось.

 

 

Но, очевидно, эту же идею художники-иконописцы стали выражать несколько иначе: едущий на осляти Христос отворачивается и от города, и от людей и как будто беседует со Своими учениками. Такая иконография появилась довольно рано, еще в начале 12 века – впервые, возможно, в церкви св. Георгия в Курбиново (Македония).

 

 

Позднее такой поворот головы и корпуса Спасителя, едущего на осляти, становится общепринятым.

 Афон, монастырь Ватопед, кафоликон:

 

 

 

Замечательная фреска. Христос на осле, полном чувства собственного достоинства, выразительные лица встречающих. Впереди, с веточкой в руке, старик – скорее всего, это Иосиф Аримафейский. Лица остальных встречающих, скорее, враждебны, чем радостны. 

А вот эта семья сзади просто потрясает – прямо-таки святое семейство. И неужели эти люди потом скажут такие страшные слова?

 

 

 

Одно можно сказать: иногда дети бывают умнее своих родителей, да и Бог промышляет о судьбах каждого человека, а проклятие обычно обращается на голову того, кто его произносит. Возможно, именно из этих детей, встречавших Христа у врат святого града, впоследствии составилась первая христианская община – и почти вся погибла для жизни земной, прямиком уйдя в Иерусалим Небесный, к своему Спасителю.

 

Прямо вот по этим горкам-лещадкам, лесенкам в небеса, которые обязательно изображаются на иконах Входа в Иерусалим.

И самая высокая из них – гора Елеонская, что как раз находится на пути ко Святому Граду.

Печ (Сербия, Косово), церковь Богородицы Одигитрии, 14 в..

 

 

И горки слева всегда уравновешены башенками Иерусалима справа. И в центре города на многих иконах возвышается купольное здание. Обычно это изображение толкуют как Храм Иерусалимский. Возможно, но только, так сказать, на внешней, видимой стороне. Да и на видимой эта трактовка не годится – потому что построенный Иродом храм выглядел совершенно иначе! А то, что видит Христос – и мы, если мы смотрим глазами апостолов, – это Храм Гроба Господня, ротонда Константина! – круглое двухъярусное здание. Ротонда-мартирий вместо кубического храма. И говорит это о том, что для Христа уже приготовлен Гроб. Но и слава всемирная. И для Владыки вечности земное линейное время – лишь эпизод его земной жизни.

Само по себе такое изображение несет глубокий смысл – и дело не только в том, что Гроб Христу во граде Иерусалиме уже уготован, но и в том, что Он его перед Собою видит.

Немного  позднее, когда храм Константина был уже разрушен иноверцами, память о нем хранилась еще много веков. Мы не знаем доподлинно каким был этот храм-ротонда – двух- или трехъярусным; некоторые исследователи представляют его так (44):

 

 

В 4-6 вв. храмы-мартии обычно строили двухъярусными. Но трехъярусный храм – это образ трехуровнего мира. Однако, это не те три уровня, так сказать, архетипические и очевидные для всех – небеса, земля и преисподняя (Правь – Явь – Навь), так как аду в храме христианском места нет. Это, скорее, земля (нижний уровень) или область тварного и чувственного, небеса (средний уровень) или область тварного, но тонкого, умопостигаемого – мир райский и ангельский, и самый высший уровень – область нетварного, Божественного (обычно внутри купола изображается Лик Божий – Христа Вседержителя (а иначе, как во плоти, Его изобразить невозможно).

Православный (халкидонитский) армянский храм Звартноц, построенный в 7 веке во образ Храма Гроба Господня или ротонды Константина – архитектурная икона Анастасиса. Вот так он выглядел, пока землетрясение не разрушило его почти до основания. Но и развалины, надо сказать, производят впечатление.

 

    

На иконах Входа в Иерусалим храм Гроба Господня мог изображаться и двух-, и трехъярусным.

Интересно, что у нас на Руси такой трехъярусный образ «Храма Иерусалимского» на иконах смотрится очень органично.

Икона «Вход в Иерусалим» предположительно кисти преподобного Андрея Рублева в Благовещенском соборе Московского Кремля (1405):

 

 

 Икона вся светится золотистым светом – и ярко выделяется трехуровневый купольный храм.

 Икона последователя преп. Андрея Рублева из иконостаса Троицкого собора Троице-Сергиевой Лавры.

 

 

Более того, на Руси стало принято изображать этот Храм Господень с осьмиконечным православным крестом!

Тверь, середина 15 в.

 

. А на некоторых московских иконах 16 в. храм этот стал напоминать русские церкви с куполами-луковками.

 

 

Как видим, русские иконы «Входа в Иерусалим» различаются между собой очень мало. И всегда над городом высится купол – синего небесного или золотого цвета.

Очевидно, русские мастера взяли за образец какую-то одну икону и следовали ей постоянно. Византийские же иконы на досках столь же разнообразны, как и росписи на стенах храмов. Вот несколько византийских икон на этот сюжет.

На двух иконах 12 в. Христос прямо смотрит на зрителя и благословляющий жест руки обращен тоже к нам, молящимся.

Икона – часть эпистилия темплона из монастыря св. Екатерины на Синае, 12 в. Прошу обратить внимание на золотые круги и кольца, такие же, как сияющий нимб вокруг главы Спасителя, – символическое изображение божественных энергий.

 

 Тоже часть эпистилия темплона из монастыря св. Екатерины на Синае, 2-я половина 12 в. Ослик здесь понурый и невеселый; в Городе выделяется храм-ротонда и постройки с двускатной крышей рядом – целый храмовый комплекс, построенный в 4 в. при императоре Константине и императрице Елене, а также городская стена с башнями, напоминающие константинопольские.

 

 Афонская икона кисти знаменитого Феофана Критского. 16 в. – поствизантийская икона, близкая русским иконам.

 

Как и поздние византийские и поствизантийские иконы «Входа Господня в Иерусалим», русские иконы имеют еще одну интересную особенность. На заднем плане изображена гора Елеонская, город Иерусалим с его храмом, на дереве в центре – здесь это пальма – сидят дети, бросающие ветви под ноги шествующему на осляти Спасителю; однако, дерево это на русских иконах расположено довольно далеко от места действия и в одну линию с вершиной горы и куполом храма, а потому невольно вызывает в памяти ассоциацию с иконой Троицы. Да и дети в белых рубашечках в ветвях древесных напоминают ангелов (здесь их, кстати, трое!). Таким образом, здесь мы видим те же три символа, что на рублевской иконе, – дуб мамврийский как Древо Жизни, гора как символ духовного восхождения, а также как центр мироздания, дом-храм как символ Христова домостроительства («Премудрость созда Себе дом» или «храм»).

И рядом с этим Храмом часто высится башенка – «пирги» – которая въяве стояла когда-то рядом с храмом Влахернским и изображалась на утраченной ныне  иконе Богородицы «Пирогощей».

 Икона-«таблетка» из Софийского собора в Новгороде, конец 15 в.

 

 

 

Таким образом, Христос входит не просто в земной град Иерусалим, но и во святой град Второй Рим, который строился как пространственная икона Святой Земли с ее святынями, связанными с земной жизнью Спасителя и Его Матери. Это образ некоего обобщенного святого града – Горнего Иерусалима.

Не помню, какой умный человек написал, что разрушенные и взорванные храмы Божии не пропадают в никуда, но мысленно («оумно») поднимаются в Небесный Иерусалим и занимают там свое законное место. Так же и здесь – все святые грады и все святые храмы – разрушенные и ныне стоящие – сосредоточены в одном архетипическом Граде («всем градам Мати»), в который входит ныне Царь царей – воплощенный Сын Божий.

Таким образом, торжественный Вход Христов в Иерусалим есть образ водворения Царя Славы в Царстве Его, сам же Иерусалим является образом благодатного Града Божия, Иерусалима Горнего.

Вот какой чудесный день мы сегодня празднуем!

На утрени благословляются ветви, и мы держим их в руках в течение всей службы, показывая, что мы тоже, вместе нашими детьми, встречаем Христа как Царя и Спасителя.

На Антиохийском подворье в Москве по древнему восточному обычаю в этот день совершается крестный ход с младенцами – и с вербами в руках. Возглавляет процессию с вербами-вайями архиепископ Филиппопольский Нифон.

Р.S. Все, казалось бы, сказано. Хотелось бы, однако, затронуть еще одну тему, которая появилась у меня через некоторое время после того, как этот очерк был написан. Тема довольно неожиданная и спорная, а потому пишу отдельно от основного текста и на своих ассоциациях я не настаиваю. Просто предлагаю поразмышлять. 

Вернемся же еще раз к византийским настенным росписям.

В византийских храмах часто одна фресковая икона переходит в другую, связанную с нею смысловыми нитями.

Христос входит в Иерусалим на вольные страдания и смерть. И вот в соборе в Дечанах, как мы уже видели, под углом к «Входу в Иерусалим» на соседней стене располагается сцена «Распятия». Так же – в «Сандалиевой» церкви в Каппадокии.  

И так же наглядно показано, КУДА едет Спаситель и НА ЧТО Он идет ради нас, грешных, на полуциркульном своде в храме Богородицы Перивлепты в Охриде (Македония, 1295 г.).

 

 

Мы уже видели на предыдущих примерах, что в некоторых случаях Христос восседает на осляти, как на коне, который гордо вышагивает, неся на спине Божественного седока, словно триумфатора. И сам осел обычно выглядит весьма величественно, с поднятой передней ногой, как вполне породистый конь. Причем, ни седла, ни уздечки на нем нет – животное подчиняется Сыну Божию добровольно, как животные в Раю подчинялись первозданному Адаму. Сам же Спаситель прямо и мужественно смотрит вперед, как это показано на дечанской фреске.

Однако гораздо чаще ослик под Иисусом понуро опустил голову, как будто ему вовсе не хочется везти своего Седока туда, куда ему приказывают.

 Милешева (Сербия, 1 пол. 13 в.), ц. Вознесения.

 

 

Но на фреске в церкви Богородицы Перивлепты картина противоположная: Христос смотрит на Город, но осел увозит Его в противоположную сторону! И кажется, что Христос сидит на осле задом наперед…

Точно такое же впечатление производят некоторые другие иконы, где Христос сидит так же боком, а лицом поворачивается к апостолам, как будто беседуя с ними, но на Город не смотрит и как будто едет в другую сторону. Особенно этот поворот Христа – боком к зрителю, лицом к апостолам, а ногами с другой стороны – бросается в глаза на русских иконах. Но позаимствована эта черта из первоисточника – искусства византийского.

В церкви св. Димитрия в Охриде (14 в.) и Христос отворачивается от города, и даже осел вот-вот повернет обратно.

 

 Очень показательна в этом смысле мозаика в церкви Св. Апостолов в Фессалониках (14 в.).

 

 

Особенно интересен, так сказать, образ осла. Он не просто повернут в сторону от града Иерусалима: морду он уже поворачивает в сторону города, повинуясь воле Божественного Седока, но задними ногами упирается изо всех сил – ясно, что идти туда и везти Его на себе ему явно не хочется.

В целом создается такое впечатление, что Христос едет в другую сторону – прямо по дороге, минуя город и, соответственно, все то, что должно с Ним произойти в этом городе, – арест и казнь. Здесь как бы предвосхищается Его молитва – крик души обреченного Человека: «Да минует Меня Чаща сия!» Перед Богом Воплощенным открываются две дороги: прямая – в продолжение чисто человеческой жизни, и поворот налево, т.е. дорожка кривая – в смерть неминуемую, а перед нею – предательство, арест, унизительные допросы, побои, страдания и смерть на Кресте. Но также и Воскресение, и спасение рода человеческого и всего мира. И мы знаем, что выберет Христос. Сейчас Он все же повернет Своего ослика и въедет в ворота города, как Царь и Помазанник Божий. И откроет для нас врата вечности. И лик Его уже обращен к встречающим Его людям. А за стенами Иерусалима уже высится на месте ветхого храма трехъярусная ротонда – храм Воскресения, ЕГО храм – образ  мира нового. Ибо во Святем Граде Иеросалиме времени в земном понимании нет и не будет – «Егоже Царствию несть конца». 

А потому Христос направляется НЕ В ЭТОТ ИЕРУСАЛИМ, не в земной, но в ИЕРУСАЛИМ НОВЫЙ, небесный. Во всяком случае, именно туда Он прокладывает дорогу идущим за Ним. А Иерусалиму земному уготована судьба иная. Мы знаем, какая.

Потому, возможно, и создается такое впечатление, что Христос едет задом наперед (так же, как в церкви Богородицы Перивлепты), хотя византийские художники не могли изобразить так Спасителя напрямую. Но образ этот – фольклорный, архетипический, как угодно – все же бытовал в народе, причем, издревле. Доказательство тому – некто на римской мозаике в городе Волюбилисе (58) (сейчас это развалины римского города в Марокко).

 

 

 

Нет, это не «акробат», как обычно подписывают эту мозаику. Это Иван Дурак, который едет на Коньке Горбунке (хотя в русской сказке так он объезжает волшебную кобылицу и получает от нее в подарок ее с виду неказистого, но могущественного сына). Трикстер, если угодно. К тому же он гол и лыс. А в руке  у него – чаша с крестом. Евхаристическая? – которую он кому-то протягивает, предлагает, дарует. И совершенно чистый, детский взгляд голубых глаз (58)…  

 

 

И понятно, что это такое: это то, что Апостол назвал «буее мира», это юродивый царь – Царь не от мира сего, предлагающий самое дорогое – свою Плоть и Кровь, свою жизнь и смерть. Это то, что идет вразрез со всеми установлениями и общепризнанными нормами этого мира. Но то, что людям кажется нормальным, на самом деле – ненормально. Ведь мир-то – падший. Потому и Царь едет задом наперед, чтобы достичь того, чего Ему надо – вывернуть этот мир с изнанки на лицо, поставить с головы на ноги, умереть – и воскреснуть.

Таким образом, Христос входит в Город не только одновременно верхом и пешком, но еще и одновременно вперед и назад, в Город и в Небеса, как Царь и как юродивый, в линейном времени и в вечности… Ибо Он – Сын Божий и Сын Человеческий. Одновременно.

И в связи с этим хочу привести отрывок из книги С.А.Иванова «В поисках Константинополя» (с. 219-220), где он приводит цитату из византийского текста.

«На арене происходили также публичные глумления над политическими противниками. Обычно несчастных жертв возили в шутовских колпаках или голыми верхом на осле, лицом к хвосту, причем шуты распевали о них похабные куплеты, а толпа закидывала тухлыми овощами. Иногда такое глумление заканчивалось ссылкой, иногда — казнью.

Именно таким образом император-иконоборец Константин

Копроним расправился с патриархом Константином в 768 г.:

“А на следующий день были игры на Ипподроме, и Константину обрили лицо — сбрив бороду, и волосы, и брови, и одели его в коротенькую рубашонку без рукавов, посадили его на осла задом наперед, дали ему в руки ослиный хвост, и вывезли на Ипподром, а весь народ издевался над ним и плевал в него, а вел осла племянник патриарха Константина с отрезанным носом. Пока несчастного везли мимо трибун, люди сбегали на арену, плевали в него и сыпали на него пыль, а когда стащили с осла — топтали ногами, и посадили его напротив болельщиков, и до самого окончания бегов он слышал в свой адрес издевательства”.»

Неужели жители Второго Рима – Нового Иерусалима, Святого Города, не понимали, что в лице поверженного Патриарха они глумятся над Самим Христом? Что каждый из них – вполне добропорядочный горожанин и гражданин (буржуа?), вот так пускаясь во все тяжкие, оплевывает своего же Бога, которому он молится по утрам и даже иногда причащается Его Тела и Крови по воскресеньям. Что каждый из них – уже не христианин, но КОПРОНИМ… Что вслед за непристойными частушками он готов будет закричать «Распни Его!» и далее – «Кровь Его на нас и детях наших»…

И стоит ли после этого удивляться, что Великому Городу после того, как Он и Матерь Его хранили более полутора тысяч лет, настал все же конец? Не осталось, стало быть, в нем и десятка праведников… 

Нам же осталось от великой империи великое сакральное искусство, основанное на православной вере – вере в торжество жизни над смертью, в неизбежное всеобщее воскресение из мертвых всех людей, путь к которому открыл нам Воскресший Христос. Как на сводах охридской церкви Богородицы Перивлепты, где надо всем миром являет Свой Лик Ветхий Деньми Божий Сын (60).

 

 

И уж совсем вдогонку – очень древняя (5 в.) и совершенно уникальная композиция Входа Господня в Иерусалим. Это резьба по дереву – наддверное украшение древнего христианского храма, который ныне зовется «Аль-Муалакка» («Висящий храм»). Ныне хранится в Коптском музее в Каире.

Резвый ослик несет своего божественного Седока вперед – прямо на встречающую его толпу людей, постилающих одежды под его ноги. Спаситель уже миновал и ворота, и град Иерусалим – он остается у Него за спиной и – падает, рушится! О судьбе его, в конечном счете не принявшем своего Мессию и Царя, предсказывал Христос. Но куда же Он мчится на своем невеликом скакуне?

 

 

 

Следующая сцена, в которую плавно перетекает «Вход в Иерусалим», - Вознесение. Влекомая ангелами небесная колесница подымает Сына Божия к Его божественному Отцу. А, как мы знаем, праздник Вознесения прообразует собою самый великий праздник – Второе и славное пришествие, возвращение Христа на землю, чтобы судити живых и мертвых, егоже Царствию несть конца.

 

И мысль эту доносят до нас также фресковые композиции, написанные византийскими художниками накануне падения Великой Империи.

Мистра, церковь Богородицы Пантанассы, начало 15 в. Фрески свода: «Вход в Иерусалим» и «Воскресение Христово» примыкают к композиции Вознесения; Христос на осляти направляется прямо к «Вознесению» и далее – в алтарь, в райские обители, в Иерусалим мысленный – Небесный – вечный.