Краткая история создания национальных центров власти: неповиновение США

05.02.2016

Начало первого успешного неповиновения

В период 1775-1783 гг., тринадцать колоний в Северной Америке сыграли главную роль в первом успешном акте неповиновения, там, где в свое время, находилась «периферия международной системы». Очевидно, что это было не только неподчинение на периферии, но и самое успешное среди них, поскольку оно дало толчок в создании первого промышленного государства за пределами европейского континента и первой современной республики. Американская Республика представляет собой демократическую революцию, которая привлекла истинное море иммигрантов, покинувших старую Европу в поисках работы, справедливости и свободы.

Эта борьба началась в 1775 году с захвата колониального магазина оружия в Конкорде, штат Массачусетс, и, чтобы подавить восстание в этой колонии, британским солдатам пришлось столкнуться с колониальными отрядами. Это продолжалось до 1783 года, когда в Париже были подписаны мирные договоры, с помощью которых была объявлена независимость нового государства – США.

Тем не менее, Соединенные Штаты получили национальную автономию не после единоличного акта, а в результате длительного процесса, который начался во время войны за независимость и закончился, на самом деле, во время гражданской войны. «Основательное неподчинение» – следствие длительного и тяжелого экономического и идеологического неповиновения. Как только формальная независимость была получена, началось противостояние между сектором, который хотел дополнить политическую независимость экономическим смыслом, продолжая процесс неповиновения, и сектором, который выступал против решения идти дальше по пути, начавшемся в 1775 году, потому что его экономические интересы были связаны с Великобританией и, в общем, с структурной гегемонией мировой экономической и политической власти, действовавшей в то время. Это противостояние, наконец, разрешилось на поле боя при Геттисберге. Гарольд Андервуд Фолкнер правильно утверждает в своей работе по американской экономической истории, что: Революция принесла политическую независимость, но ни в коем случае не экономическую. Североамериканские продукты, экспортировавшиеся в Европу во время колониального периода, сохраняли статус этого континента как рынка сбыта и, в то же время, туда продолжали импортировать промышленные товары. Производители, появившиеся во время революции, были задушены дешевыми товарами, что англичане сбрасывали на североамериканский рынок, как только мир был восстановлен. [...] По всем признакам, Северная Америка должна была попасть снова в зависимость, производя необходимое сырье для Европы и приобретая, в свою очередь, необходимые промышленные изделия. Быть способными конкурировать с Англией в производстве и продаже этих товаров казалось невыполнимой задачей. (Андервуд Фолкнер, 1956: 277).

Задача была сложна еще тем, что, если опираться на господствующую идеологию, что также считалось судьбой новых независимых тринадцати колоний, то можно стать исключительно аграрной страной. В этом смысле, сам Адам Смит счел, что сама природа сделала Северную Америку подходящей исключительно для сельского хозяйства и, что касается любого типа индустриализации, он считал, что: «Соединенные Штаты, как Польша, предназначены для сельского хозяйства» (Лист, 1955: 97). Идеи Смита были полезны английской власти, чтобы попытаться контролировать новое государство – типичный механизм культурного империализма, который насаживался силой закона в колониальный период.

                             Британское вето на индустриализацию

Важно понимать, что Англия провела быструю политику для того, чтобы помешать развитию промышленности в тринадцати колониях, потому что понимала с самого начала, что индустриализация колоний может привести их к экономической независимости, что это рано или поздно приведет к требованию политической независимости. Таким образом, осознание экономических и политических последствий, которые могли бы произойти в связи с индустриализацией тринадцати колоний, английские политики пытались контролировать и бойкотировать их невзрачных производителей.
Поскольку колониальные промышленные товары не могли конкурировать с товарами метрополии, колониальные правители обладали точными инструкциями «противостоять всем производителям и точными отчетами о их деятельности» (Андервуд Фолкнер, 1956: 134). Губернаторы были те, кто действительно совершал настоящее «промышленное детоубийство», запланированное в Лондоне.

Прозорливые представители короны отлично понимали отношение местных политиков, которые прониклись симпатией к подобной идее. Это показывает обращение лорда Корнбери, губернатора Нью-Йорка 1702-1708 гг., к Торговой палате: «У меня есть информация, что на Лонг-Айленде и в Коннектикуте появляются шерстяные фабрики, и я сам лично видел саржевый материал, изготовленный на Лонг-Айленде. Любой человек может использовать его. Если они производят саржу, то со временем они будут изготавливать и ткань, а затем и одежду. В этой провинции много земли и гипса как хорошего, так и просто отличного. Стоит принять более весомое, чем мое, решение, которое может повлиять на тот процесс и быть использовано Англией, но по моему мнению, что все эти колонии [...] должны оставаться в абсолютном подчинении Англии и что никогда не должны обладать таким же уровнем производительности как в Англии, ибо последствия будут необратимыми: когда они поймут, что они могут одеваться без помощи Англии, не только удобно, но и элегантно, то даже те, которые в настоящее время выступают за подчинение правительству, немедленно задумаются о реализации проектов, которых они долгое время носили в своем сердце» (Андервуд Фолкнер, 1956: 134). Лорд Корнбери прекрасно описывал «сущность экономического империализма» с точки зрения тем, рассмотренных Моргентау.

Даже если Англия создавала специальное законодательство, чтобы остановить возможное промышленное развитие в тринадцати колониях, остались две отрасли, которым Великобритания уделила особое внимание как стратегическим и жизненно важным для британской экономики: текстиль и сталь. Два закона, созданных после запрета транспортировки шерсти: закон 1699 года, который запрещает перевозить шерсть, шерстяные нити или ткани, произведенные в Северной Америке, в другие колонии или страны, и 1750 года, который запрещал создание в любой из тринадцати колоний фабрик или производств для резки металла или сталелитейных заводов.

Комментируя первый из этих символически анти-промышленных законов, Андервуд Фолкнер говорит, что Англия уже была одним из основных производителей шерсти и половина ее экспорта в колониях составляла изделия из этого материала. Производители метрополии были так враждебны по отношению к конкуренции, что в 1699 году они проголосовали за закон, установив запрет на экспорт шерстяных изделий из колоний и их импорт из одной колонии в другую. [...] Как следствие этого решения, текстильная промышленность отказалась от английской шерсти, чтобы продавать свою, и это продлило господство данной отрасли на североамериканском рынке еще на столетия вперед (Андервуд Фолкнера, 1956: 135).

В отличие от текстильной промышленности, производство чугуна, которое началось в 1643 году с изобретения печи Джона Уинтропа и шкафа О Лина, которые пользовались в течение нескольких лет некоторыми привилегиями, и значительно расширились к 1750 г. Эта ситуация объясняется тем, что «Англии было нужно железо, и до 1750 г. ее интересам не препятствовало противоречивое законодательство по производству в колониях. Но в 1750 году закон был согласован, чтобы стимулировать производство сырья и препятствовать производству изделий из железа, установив, что: 1) железные прутья могут быть импортированы безвозмездно в лондонскую гавань, а железные слитки в любой порт Англии, и 2) что ни мастерская, ни ламинированное железо или полоса резки, так же, как и станки для производства брони и печи для производства стали, не должны использоваться в колониях» (Андервуд Фолкнер, 1956: 135).

Законы, созданные британским парламентом, чтобы препятствовать промышленному развитию североамериканских колоний, показывают, что колонии рассматривались как «аутсайдеры» британских территорий и использовались в таможенных целях. На них не распространялось основное законодательство Великобритании, и, как следствие, за их экспорт в английских портах платили стандартные импортные пошлины. Анализируя английскую политику в отношении своих колоний в Северной Америке, Дэн Лейси утверждает:  Цель английских политиков понятна, они не считали колоний заграничными частями единого королевства, чье экономическое благополучие должно почитаться наравне с благополучием Родины. Напротив, они воспринимали их как низшие общины, чья экономика должна всегда служить интересам Великобритании. (Лейси, 1969: 49).

Пока колонии были «молоды» и относительно заселены, колонистам часто удавалось перехитрить британские законы, которые мешали экономическому развитию колониальной территории, но с 1763 г., когда колониальное население выросло до одной четверти английского населения, Англия стала гораздо строже следить за соблюдением законов, созданных для поддержания подчиненного экономического положения. В данном случае трудно не согласиться с Луи Хакером (1935: 259-295), утверждавшим, что британское вето на североамериканскую индустриализации было, вероятно, самым мощным фактором, спровоцировавший всплеск американской революции.

                              Борьба за индустриализацию

Когда тринадцать колоний получили политическую независимость, в целях поддержания экономического подчинения над ними, Англия не видела иного выбора, кроме как применение «культурного империализма». Британцы рассуждали достаточно просто: если лидеры бывших тринадцать колоний признали теорию международного разделения труда и прикладной политики свободной торговли, бывшие тринадцать колоний останутся «Экономически зависимыми», а предоставление политической независимости – обычная формальность. Британская политика нацелилась на достижение этой цели после подписания Парижского договора 1783 года и получила, конечно, отличные результаты в южных штатах новой республики.

Можно утверждать без преувеличения, что Соединенные Штаты смогли стать индустриальной страной, решив серьезную проблему идейно-культурного неповиновения на полях сражений при Геттисберге. Идеологически-культурный процесс неповиновения проявился в противостоянии между православным либерализмом и национальным либерализмом. Это означает, что среди тех, кто, основываясь на международном разделении труда, предложил принять правила свободной торговли, и теми, кто предлагал следовать экономическому протекционизму и отказаться от теории свободной торговли, поскольку она могла привести Соединенные Штаты к новому экономическому подчинению и превратить недавно обретенную независимость в фикцию.

Перейдем к анализу идейно-культурного процесса неповиновения, английского «культурного империализма» и внутриполитической борьбы, которая позволила США «выйти» с периферии, даже учитывая то, что сторонники свободной торговли и международного разделения труда одержали победу. Положение Соединенных Штатов на международной арене в то время, вероятно, не сильно отличалось от положения Федеративной Республики Бразилии сегодня. Если бы процесс индустриализации Соединенных Штатов произошёл позже, то сегодня они оставались бы на периферии международной системы. Это ключ к пониманию того, чем Соединенные Штаты являются сейчас, став «чемпионами мира» в свободной торговле, после того ста лет получения преимущества от экономического протекционизма с помощью того, что Моргентау называл «культурным империализмом» и что Джозеф Най обозначает как «мягкую силу».

                               Первый государственный импульс

Именно в ходе войны против Англии, в тринадцати колониях зародилась промышленность. По праву, промышленность Северной Америки, на первом этапе их расширения, считается «дитем» войны за независимость (Ист, 1938).

С одной стороны, сама война прервала поток товаров из метрополии, что естественно привело к началу импортозамещения. С другой стороны, ситуация неподчинения на самом деле положила конец ограничениям, которые ввел британский парламент, чтобы помешать развитию промышленности и ограничить колонию в производстве сырья. Кроме того, все правительства тринадцати колоний теперь на деле стали новыми независимыми государственными деятелями, которые подвигают вперед политику государственного импульса, пытаясь достичь промышленного развития. Все они сделали огромные усилия, от лица государства, чтобы стимулировать производство боеприпасов, военной техники и продукции первой необходимости, как, например, шерстяная ткань и лен, которые ранее в больших количествах импортировались из Англии. В Коннектикуте, где появились мелкие предприятия по производству боеприпасов, государство в 1775 году предложило «вознаграждение в размере одного шиллинга и шести пенни за каждое ключевое производство винтовки и пять пенни за каждый комплект от трех тысяч штук» (Андервуд Фолкнер, 1956: 162). В Род-Айленде и штате Мэн «вознаграждения были предоставлены за производство стали». Массачусетсе – «предоставляли вознаграждение за добычу сульфата в самом штате и в Род-Айленде для изготовления пороха» (162). Точно так же, в 1778 году, Конгресс «молодых» Соединенных Штатов «основал производства пушек в Спрингфилде» (162).

Тем не менее, государственный импульс имел не только фундаментальное значение для производства военных материалов, но и для производства предметов первой необходимости. К примеру, Коннектикут выделил «Натаниелю Нильсу Нориджу триста фунтов на четыре года, чтобы произвести иглы для игольчатой ленты», а Массачусетс «предоставлял вознаграждение в размере ста фунтов за первые тысячу фунтов качественной игольчатой ленты, сделанную на любых производствах, расположенными на территории штата, из железа североамериканских штатов» (Андервуд Фолкнера, 1956: 162).

Государственный импульс, направленный на содействие промышленному развитию, был решительно одобрен значительной частью населения, которое после начала военных действий бойкотировало английские товары. Большинство историков утверждает, что в ходе войны люди не ели мясо овец или ягнят, не покупали его у мясников, которые производили его, таким образом, шерсть этих животных не могла быть использована при изготовлении одежды. На юге богатые фермеры использовали труд своих бедных белых соседей, и таким образом создали ткацкие и вязальные мастерские, где учили и своих рабов. Даже самые богатые люди, принадлежащие к аграрной аристократии одевались в одежду сшитую своими руками. Таким образом, государственное восстание и политическая независимость подготовили структурные основы для экономической независимости, которому Англия пыталась помешать, диктуя анти-индустриальные законы, а когда независимость была получена по факту, она навязывала «международное разделение труда», так как молодая республика все еще нуждалась в промышленных товарах, которые изготавливали на «Родине», и ее природа «якобы» была «обречена». В связи с появлением после войны экономических ориентации и переустройства, возник ряд ключевых вопросов, которые определяли положение нового государства на международной арене.

                                     Первые протекционистские законы

Завершение военных действий между Республикой Соединенных Штатов и Великобритании способствовали массовому ввозу европейских производственных товаров, более дешевых, конечно, чем те, что производились в «молодой» стране. Эта ситуация поставила зарождающуюся североамериканскую промышленность в тяжелое положение, которое тянулось еще с начала войны за политическую независимость. В 1784 году коммерческий баланс «молодой» республики уже показал ужасный результат: импорт составил около 3,700,000 фунтов и экспорт всего 750.000 фунтов. Новое государство вступило в процесс деиндустриализации, оказалась в задолжниках и денежном хаосе. Чтобы еще больше усугубить ситуацию в тринадцати колониях, британский парламент проголосовал за Закон судоходства 1783 года, в соответствии с которым «только суда, построенные в Англии или ходящие под английским флагом, могут входить в порты Антильских островов, и тяжкое бремя настигло североамериканские корабли, которые прибывали в любой английский порт» (Андервуд Фолкнер, 1956: 167). Этот бойкот мелкой морской индустрии Северной Америки, которая соревновалась по качеству и ценам с британской, был усугублен законом 1786 г., «предназначенным для воспрепятствования мошеннических регистраций североамериканских судов, и с еще одним законом от 1787 года, который запретил импорт американских товаров через иностранные государства» (167).

В разгар этого катастрофического экономического положения, в котором страна оказалась после окончания войны, усугубляет слабость центральной власти и усиливает соперничество между штатами анти-гегемонистская идея Александра Гамильтона, что требовало средства на экономическое развитие, в котором федеральное правительство выступало бы в роли стимула для создания новой отрасли через субсидии и пошлины. После отказа Роберта Морриса, «финансиста революции», Джордж Вашингтон смог исправить положение, предложив должность секретаря Казначейства Александру Гамильтону. 4 июля 1789 года федеральное правительство утвердило первое умеренно протекционистское налоговое законодательство, содержавшее восемьдесят одну статью, и более чем тридцать из них устанавливали конкретные права, остальные  требовали предварительной оценки. Тем не менее, наиболее важный аспект нового закона заключался в том, что, следуя линии мысли Гамильтона, он ввел «разные права для производителей стали и бумаги в Пенсильвании, для винокурен Нью-Йорка и Филадельфии, для производителей стекла в Мэриленде, железа, рома и пивоварен в Новой Англии. Изделия фермеров были защищены налогами на гвозди, сапоги и ботинки, и готовую одежду» (Андервуд Фолкнера, 1956: 181).

Секторы, которые боролись за экономическую независимость, заметили, что умеренные пошлины 1789 г. не предусматривали реальной защиты молодой индустрии, и после ожесточенных споров их представителям удалось добиться, чтобы пошлины были подняты в 1790, 1792 и 1794 годах. Но эти увеличения также оказались недостаточными из-за оппозиционных политических сил, которые идеологически подчинялись Великобритании и препятствовали принятию более высоких пошлин, поскольку, по их мнению, налоги должны приносить прибыль, а не защищать «новорожденную» промышленность. В действительности, промышленность, получавшая большего всего прибыли от этих протекционистских законов и в которой государственный импульс имел более решающее влияние, было судоходство. Сборщики и строители оказались самыми ярыми защитниками независимости и законов благоприятных для них, и не сталкивались с сильной оппозицией в конгрессе.

Первый закон в пользу судоходства также был принят 4 июля 1789 года. По нему пошлины на импортированный товар, который прибывал в Соединенные Штаты на судах, построенных в США и которые находились в собственности американских граждан, были сокращены на 10%. Второй закон не только поставил своей целью продвижение судоходства, но и сохранил морскую торговлю в руках американских граждан. Закон установил, что корабли, занятые во внешней торговле или местной торговле, находящиеся в собственности американских граждан, должны были быть построены в этой стране. Второй закон был издан 20 июля 1789 года. По нему судна, построенные в Америке и находящиеся в собственности американца, облагались шестью центами за тонну груза, судна, построенные в Америке, но находящиеся в иностранной собственности, облагались тридцатью центами за тонну, а корабли построенные и находящиеся в собственности иностранцев – пятьдесят центов за тонну. Закон также неофициально установил монополию во внутренней американской торговле. Для этого закон установил, что корабли этой страны, которые задействованы в местной торговле, должны уплачивать налоги только раз в год, но иностранцы должны платить каждый раз, когда они заходят американский порт. Этих два закона являются источником мощи американского торгового флота. Доказательством этого можно считать тот факт, что «объем заграничной торговли увеличился с 123,893 в 1789 году до 981,000 в 1810 году. Импорт, в котором задействованы американские корабли возрос в тот де период с 17,5% до 93%, а экспорт – с 30% до 90%» (Андервуд Фолкнер, 1956: 253).

                                          Война 1812 года и импортозамещение

Как уже было подтверждено, только сектор судоходства дал толчок для появления первых весьма успешных законов, поощряющие и защищающие национальную американской промышленность. Что касается других отраслей промышленности, им удалось развиться только во время войны 1812 года, когда Соединенные Штаты начали ускоренный процесс импортозамещения. Пошлин, установленных в 1789 году и увеличенных в 1790 году, 1792 году и 1794 году оказалось недостаточно, чтобы гарантировать устойчивое промышленное развитие, и «молодые» отрасли едва выживали. Тем не менее, сокращение импорта, вызванное войной 1812 года, дало реальный толчок процессу индустриализации страны.

Расхождение интересов и идеологическое повиновение

Страх того, что после окончания войны, начнется «вторжение» английской продукции, которая всегда была более высокого качества и дешевле, чем та, что производили в США, спровоцировал волнение в северных штатах, требовавших установления новых «протекционистских» налогов. Центры движения в пользу протекционизма располагались в штатах Нью-Йорк, Нью-Джерси, Пенсильвания, Огайо и Кентукки.

В свою очередь, южные штаты хотели получить дешевые промышленные товары и поставлять свою продукцию на английский рынок, поэтому они были против любого типа промышленного «протекционизма». После изобретения Эли Уитни хлопкового джина в 1793 г., хлопок стал наиболее ценным и важным растением для юга и основными товаром американского экспорта. С того момента, производство и экспорт хлопка постоянно росли. Среднегодовое производство хлопка с 1811 по 1815 составило 80.000.000 фунтов стерлингов, а с 1821 по 1825 возросло до 152.420.200 фунтов. Чем больше рос экспорт, тем больше южные штаты понимали выгоду создания более тесной ассоциации с далекой Англией, что было бы еще и гораздо безопаснее, чем объединение с «соседними» северными штатами.

Тем не менее, положение юга не только затрагивало эгоистические интересы. Подавляющее большинство высшего общества и интеллектуальной элиты юга, среди которых были заслуживающие упоминания Томас Купер из Университета Южной Каролины, Томас Дью и Джордж Такер из Университета Вирджинии, оказались в культурном подчинении Англии и были убеждены, что будущее Соединенных Штатов зависит от сельского хозяйства и развитие промышленности произойдет естественно, без необходимости искусственного стимула. Элита юга была убеждена, что только экспорт сырья и импорт дешевых промышленных товаров, а не потребление дорогостоящей национальной продукции, приведет к тому, что все американцы стали бы богаче, чем были до войны за независимость. В любом случае ученые юга оспаривали факт, что свободная торговля будет способствовать повышению «конкурентоспособности» промышленности севера.

Напротив, последователи национальной североамериканской мысли Генри Кларо, Даниэль Раймонд, Езекия Нильс или Мэтью Кэри считали невозможным, чтобы продукция, произведенная в Соединенных Штатах, смогла конкурировать по цене и качеству с продукцией из Великобритании, и именно поэтому они утверждали, что нужно поднять пошлины, так импортируемые товары станут слишком дорогими для американцев, поэтому они были бы «обязаны» покупать продукты, изготовленные в США, хоть они и не были такого высокого качества. Поэтому Клей Раймонд, Езекия Нильс и Мэтью Кэри утверждали, что американские заводы будут завалены заказами, они начнут процветать, расширяться, улучшать качество своей продукции и даже больше, что такое экономическое развитие окончательно освободит Штаты от английской экономической зависимости.

Опасение, что после войны американский рынок завалят европейские товары, что может уничтожить «молодые» отрасли промышленности Соединенных Штатов, склонило чашу весов в сторону бережливого протекционизма, и Конгресс одобрил, введенный в 1816 году Закон, по которому требовалось «обложить налогом от 7% до 30% [заграничные товары], предоставляя особую защиту хлопку, шерсти, железу и другим промышленным товарам производств, которые стимулировала недавняя война» (Андервуд Фолкнер, 1956: 193).

Новый закон стал результатом компромисса представителей северных и южных штатов. Однако, несмотря на своевременные и необходимые меры, этого оказалось недостаточно для защиты американской промышленности от высококонкурентного английского производства. Таким образом, закон не положил конец разногласиям между сторонниками протекционизма и защитниками свободной торговли. Довольно быстро стало ясно, что пошлин 1816 года оказалось недостаточно для спасения североамериканской промышленности. Продукция, выпускаемая в Англии, до сих пор хорошо конкурировала с американскими товарами, и оставляла компании нового государства в убытке. Американские мыслители смогли добиться того, что в 1818 году уровень таможенных пошлин для некоторых предприятий был поднят, и производители железа получили больше защиты, но при этом долг хлопковой и шерстяной промышленности останется на уровне 25% до 1826.

С 1816 по 1833 гг. движение за протекционизм набирало оборот, и северо-восточные индустриальные штаты постоянно оказывали давление на федеральное правительство, чтобы оно снова и снова повышало таможенные пошлины. Но южные штаты, остававшиеся главным сельскохозяйственным регионом, были против такого увеличения, поскольку без четкого понимания ценности экономической независимости, они предпочитали дешевые и высококачественные британские товары более дорогим и менее качественным товарам северо-востока. Представители юга утверждали, что протекционистские пошлины улучшили положение процветающего промышленного севера за счет сельскохозяйственного запада и юга. Им было очевидно, что сельскохозяйственное производство юга финансировало промышленное развитие на севере, упорно следовавшего теории международного разделения труда. Они считали абсурдным «содействие» промышленному развитию Соединенных Штатов, так как полагали, что им природой дано быть сельскохозяйственной страной, о чем говорил в своих работах Адам Смит. Политическая и экономическая элита юга искренне верила, что судьбой Соединенным Штатам уготовлено заниматься исключительно сельским хозяйством и скотоводством, и государственное стимулирование промышленного развития приведет страну к экономическому краху. Стоит отметить, что элита юга, отвергнув «протекционистские» пошлины, не только защищало свои материальные интересы, связанные с экспортом сельскохозяйственных продуктов, но и на самом деле верило в теорию международного разделения труда, широко распространяемые Англией. Эта теория была доминирующей в идеологии и единственной, что действительно казалось «научным» большинству интеллигенции юга. Для того, чтобы в полной мере понять положение этого, надо разумно оценить влияние проводимой там «культурной надстройки». Как следствие этих событий, появились два противоборствующих блока: один боролся за индустриализацию и демократизацию, а с другой понимал, что Соединенные Штаты должны продолжать оставаться, по существу, сельскохозяйственной и рабовладельческой страной. Любопытный, но нерелевантный факт, что в 1827 году между сторонниками свободной торговли и протекционизма произошел спор, в который вмешался сосланный в США молодой немецкий экономист Фридрих Лист. На самом деле Лист обучался в школе Адама Смита и увидел слабые места в теории международного разделения труда и преимущества применения экономического протекционизма. Вернувшись в Европу, он продвигал в Германии эту экономическую доктрину, изученную в Штатах. В значительной степени именно его идеи, признанные после его смерти, позволили Германии стать индустриальной страной.

Но факт вмешательства Листа в спор между сторонниками протекционизма и свободной торговли также имеет значение, потому что аргументы немецкого мыслителя были встречены с энтузиазмом и укрепили позиции протекционистов. Это событие положило основу теории, которую до сих продолжают отстаивать США.

Победа юга в идеологической борьбе

В 1828 году плоды интеллектуальных споров между сторонниками свободной торговли и протекционистами по вопросам интересов шерстяной промышленности, случайностям и политическим подсчетам якобинцев привели к тому, что Конгресс США одобрил новый закон налогообложения, который повысил таможенные пошлины в целом на самый высокий уровень с начала гражданской войны. Южные штаты поспешно окрестили новый Закон «законом мерзости», и они были готовы не соблюдать его. Противостояние было временно приостановлено в 1833 году налоговым законом-«компромиссом». Тем не менее, юг выиграл битву законов налогообложения, потому что с этого момента и вплоть до гражданской войны, темпы экономического роста начали последовательно снижаться. С 1846 по 1857 гг. в «молодой стране» произошла огромная торговая экспансия: экспорт хлопка в Англию вырос с 691,517,200 фунтов в 1845 году до 990,368,600 в 1851, что подталкивало признать, что сторонники свободной торговли оказались правы, полагая, что будущее Соединенных Штатов заключалось в сельском хозяйстве. Это позволило в 1857 году добиться значительного снижения пошлин, и Соединенные Штаты почти перешли в режим свободной торговли. В северных штатах ощущение окончательного проигрыша политической битвы за протекционизм привело к решению, что закончить этот спор возможно только другими средствами. Борьба против рабства стала инструментом, который позволил северу продолжить политическую борьбу за экономическую независимость.

Экономическое значение гражданской войны

В гражданской войне север боролся за индустриализацию и демократизацию, а наиболее просвещенные люди понимали, что это борьба за истинную политическую независимость Соединенных Штатов. С этой точки зрения, для политической элиты севера, эта борьба была «второй войной за независимость». Жители севера знали, что «перемирие» на условиях, предложенных югом, подразумевают отказ Соединенным Штатам в «эксклюзивном» праве производства сырья и, как следствие, это могло привести к экономическому подчинению метрополии. Чтобы оценить истинную природу американской гражданской войны надо понимать, что юг был «включен» в британскую «неформальную империю» и, следовательно, война велась против Великобритании. 13 мая 1861 года Великобритания объявила о своем нейтралитете. Подобное заявление показало, что империя приняла сторону Конфедерации, а с юридической точки зрения, нейтралитет подразумевает, что Великобритания восприняла данный кризис как войну между двумя странами, а не как попытку «удушения восстания» легитимным правительством. Приняв такую позицию, Англия могла продолжать вести дела с обеими сторонами, продолжив закупать хлопок для своей промышленности.

Уинфилд Скотт, главный генерал армии Соединенных Штатов, понял, что Конфедерацию необходимо «задушить» экономически, «закупорив ее порты», и президент Авраам Линкольн, увидевший плюсы подобного плана, запустил программу военно-морского строительства, что стало косвенным государственным импульсом развития транспортной отрасли. Блокада также должна была «нанести удар» по «далекому врагу». После очевидной победы Конфедерации во втором сражении при Булл-Ран 2 сентября 1862 года Великобритания не только предложила свое посредничество в конфликте, но также была готова открыто вступить в конфликт на в стороне Конфедерации, предполагая использовать свою армаду, чтобы прорвать блокаду портов. Юг понял, что нужно предпринять что-то, чтобы Англия непосредственно вступила в войну, и попробовал вести «молниеносную оборону», которая, однако, иссякла в битве при Энтитеме 18 сентября 1862 года. Великобритания посчитала, что события при Энтитеме стали стратегической «победой» севера, и поэтому отказалась от непосредственного вмешательства в конфликт. Тем не менее, Великобритания по-прежнему оказывала помощь союзникам, например, позволяя Конфедерации строить суда на своей территории. Самым известным из таких судов был корабль «Алабама», которому удалось разрушить торговую промышленность севера вместе с другими корсарскими судами, построенными в Англии, что практически парализовало торговые порты севера. На самом деле, только нежелание терять канадские колонии удерживало Великобританию от непосредственного участия в гражданской войне.

Анализируя истинное значение Гражданской войны, Джордж Коул утверждал, что: борьба между севером и югом, в конце концов выразившаяся в гражданской войне, была борьбой не только между рабовладельцами и «работодателями», но также между сторонниками политики свободной торговли, заинтересованных в основном в экспорте, и сторонниками протекционизма, чьи интересы в основном были направлены на национальный рынок. (Коул, 1985: 95).

Хобсбаум подтверждал это тем, что «независимо от ее политических причин, для Северной Америки гражданская война стала триумфом промышленного севера над аграрным югом, даже можно сказать, выходом юга из неформальной зависимости от Британской империи (хлопчатобумажной промышленности от экономики «метрополии»), это стимулировало новый рост индустриальной экономики Соединенных Штатов» (Хобсбаум, 2006a: 89).

Триумф экономического протекционизма

Окончательным результатом гражданской войны стало преобладание идей протекционизма в Соединенных Штатах. Победа севера в Гражданской войне привела к тому, что экономическая политика Соединенных Штатов с тех пор никогда не будет находится в руках сельскохозяйственных аристократов юга. Это привело к распространению идей международного разделения труда и теории свободной торговли, но, вскоре, промышленники и политики севера, поняли, что промышленное развитие станет истинной основой национальной мощи Соединенных Штатов и инструментом их величия.

Чрезвычайные меры, принятые во время гражданской войны, не были отменены, а в 1864 году средний показатель пошлин был в три раза выше, чем в соответствии с законом от 1857 года. С тех пор, протекционистские системы, влияющие на продовольственный ассортимент, стали прочной основой фискальной политики [США]. (Коул, 1985: 96)

После окончания гражданской войны и начала «царствования» сторонников экономического протекционизма, Соединенные Штаты прошли ускоренный процесс индустриализации. Ни одна другая экономика не развивалась так быстро в данный период.

Наверное, наиболее ярким признаком быстрой индустриализации Соединенных Штатов было увеличение добычи угля. В 1860 году общая добыча угля была менее 15 млн тонн. Это число удвоилось в следующем десятилетии, как и в двух последующих, достигнув практически 160 млн тонн в 1890 году. В 1910 году эта цифра возросла до более 500 миллионов тонн, а в 1920 году – более 600 миллионов тонн. Между тем производство железных слитков выросло в три раза с 1850 по 1870, и в пять раз с 1870 по 1900, а на рубеже веков превзошло английского производство. В 1913 году по данным показателям США обогнала Англию в три раза, а Германию – в два. (Коул, 1985: 99)

Великий урок американской истории

С 1775 по 1860 гг. Соединенные Штаты заняли центральное место в самом успешном процессе политического, экономического и идеологического неповиновения периферии, когда-либо случавшихся. Трудно, или даже почти невозможно, сегодня воспринимать тот факт, что когда-то Соединенные Штаты были периферийной страной, которой пришлось завоевывать свое «место в мире» через «трудный процесс неповиновения». Однако, это историческая реальность.

До 1860 года Соединенные Штаты обладали всеми характеристиками периферийной страны. Их торговый баланс в целом был неблагоприятным. В 1850-е гг. экспорт составил 172,510,000 миллионов долларов. В 1860-е гг. экспорт дошел до 333,576,000 миллионов долларов, а импорт возрос до 353,616,000 млн долларов. Около 50% импорта состояло из промышленных товаров готовых к использованию. Как и в любой латиноамериканской стране, большую часть импорта и почти половину экспорта приходились на Англию. Торговые связи с Европой были почти полностью ограничены поставками сырья. Соединенные Штаты были экспортером необработанного сырья и импортером промышленных товаров. Экспортировали также сельскохозяйственные товары, что почти делало Америку «моно-экспортером». По-современному «хлопкозависимая» страна. После изобретения хлопкоочистительной системы, хлопок стал основной статьей экспорта, и к 1860 г. он составлял 60% экспорта. В конце 1850-х гг., экспорт промышленной продукции вырос всего приблизительно на 12% от общего объема экспорта США, и он был, главным образом, направлен в слаборазвитые регионы, такие как Мексика, Антильские острова, Южная Америка, Канада и Китай. Хочется добавить, что первичные продукты составил 82% продукции экспортируемой в США. Эти 82% составляли хлопок, рис, табак, сахар, дерево, железо и золото из Калифорнии, присоединившейся к новому государству после конфликта с Мексикой в 1848 г.

Можно ясно видеть из простого анализа, что экспорт из Соединенных Штатов с 1783 по 1860 гг. представлял из себя «типичные» продукты, которые сегодня экспортируют так называемые «развивающиеся страны».

С середины 1850 года политическая и идеологическая элита южных штатов – это почти восемь миллионов жителей, производившие три четверти экспорта США – устала от «финансового» дефицита промышленного развития, неконкурентоспособности на международной арене, от северных штатов, и была на грани того, чтобы Соединенные Штаты вступили в режим «свободной торговли», что означало бы конец процессу американской индустриализации. Если политическая элита северных штатов не развязала бы гражданскую войну, чтобы урегулировать спор между идеологией свободной торговли и протекционизма, политическую борьбу, которую север уже проиграл, крайне вероятно, что это привело бы Соединенные Штаты к тому, что индустриализация произошла бы по другому сценарию. Несмотря на наличие огромных территорий, страна бы на сегодняшний момент занимала такое же положение в международной системе, как многие крупные периферийные государства, как Мексика и Бразилия.

Надо иметь в виду, что когда американцы добились независимости, «они четко дали понять, что отказываются принимать суть программы Адама Смита: универсальной свободной торговли и что переход Соединенных Штатов к либерализму не произойдет, пока они сами не станут первым промышленным производителем в мире, а на их пути оставалась только Великобритания» (Лихтейм, 1972: 62).

Импорт и Экспорт по десятилетиям

Год

Экспорт ($)

Импорт ($)

1790

1800

1810

1820

1830

1840

1850

1860

20.200.000

70.972.000

66.758.000

69.692.000

71.671.000

123.609.000

144.376.000

333.576.000

23.000.000

91.753.000

85.400.000

74.450.000

62.721.000

98.259.000

172.510.000

353.616.000

В этом аспекте, американская элита не сделала ничего такого, только повторив процесс развития Великобритании. Когда генерал Улисс Грант, герой гражданской войны, принял участие в манчестерской конференции 1897 года после ухода с поста президента Соединенных Штатов, он сказал в своем выступлении, что его страна следовала английскому «примеру», но не английской «проповеди»: на протяжении веков Англия, использовала протекционизм, возведя его крайность, что и принесло удовлетворительные результаты. Нет никаких сомнений, что этой системе она обязана своей нынешней власти. Два столетия Англия полагала, что выгодным принять систему свободной торговли, считая, что протекционизм больше не нужен. Тогда, джентльмены, знание о моей стране заставляют меня верить, что через двести лет, когда Северная Америка добьется всего, что только можно, с помощью протекционизма, она примет правила свободной торговли. (по Хауретче 1984: 205)

В отличие от процесса латиноамериканского «восстания», процесс независимости тринадцати колоний не только привел к «единству» восставших колоний, но и к тому, что новое государство расширило свои границы до Тихого океана. Таким образом, теперь это государство, благодаря своим обширным территориям, может быть квалифицировано как континентальное государство. Процесс территориального расширения, начавшийся в 1803 году с приобретения Луизианы и продолжавшийся вплоть до 1848 году, завершился Договором Гвадалупе-Идальго, по которому Мексика была вынуждена отказаться от большой части территории, простиравшейся от Техаса до Калифорнии, что увеличило территорию США почти в четыре раза с момента получения «политической независимости». После Договора Гвадалупе-Идальго территория США достигла семи с половиной миллионов квадратных километров. Соединенные Штаты были гигантской нацией, почти такой же по территории, как вся Европа, став континентальным государством. Континентальное государство, с победой североамериканского протекционизма над свободной торговлей юго-востока, быстро развивающийся промышленный гигант. Это означает, что Штаты стали первым «промышленный континентальным государством-нацией» в истории, и, таким образом, обойдя по многим показателям свою бывшую метрополию. Один из мыслителей, которые ранее утверждали, что Соединенные Штаты быстро достигнут таких результатов, был немецкий экономист Лист, который в 1832 году говорил, что: «в течение нескольких лет [Соединенные Штаты] достигнут первой степени военно-морской и коммерческой мощности. Те же причины, которые помогли Великобритании улучшить состояние нынешней власти, скорее всего, должны быть взяты на вооружение. В следующем веке Америка достигнет такой степени богатства, власти и промышленного развития, которые будут превосходить нынешнее положение Англии, и в том же объеме, как в маленькой Голландии. (Лист, 1955: 74) Таким образом, полноценная промышленная революция США показала, что другие политические единицы международной системы будут в состоянии поддерживать свою полную автономную способность, только если им удастся стать промышленными государствами-нациями с территорией, равной территории США, то есть, континентальным государством. В начале XX века и, в частности, после мировых войн, стало ясно, что анализ Листа оказался правдивым, США оказались на новой международной сцене на уровне, на котором находились и другие акторы системы.